– У него нет алиби на предполагаемый момент совершения преступления.
– А как же Саския Моррис и Ханна Касуэлл? Вы не усматриваете связи с этими случаями?
Калеб посмотрел на коллегу с удивлением:
– Ханна Касуэлл? Это произошло четыре года назад. И за три года до исчезновения Саскии Моррис.
– Обе были ровесницами Амели Голдсби.
– Вы, конечно, наводили справки об этих расследованиях?
– В Сети, да.
– Тогда должны знать, что от Ханны Касуэлл не осталось никаких следов. Ни мобильника, ни сумки – ничего ровным счетом.
– Это ничего не значит. Вещи Саскии и Амели были найдены случайно.
– Все так, но спрятать мертвое тело гораздо сложнее. Так, чтобы годами никто не мог его найти… Болота в Национальном парке – дикое, безлюдное место, это верно. Но и там бродят туристы с собаками, особенно летом. Я имею в виду, если Ханна Касуэлл мертва, то преступник приложил все усилия, спрятал тело так, что его невозможно найти.
– И в этом тоже нет ничего из ряда вон выходящего. Рецидивисты от раза к разу становятся менее осторожны, это бывает. Если им поначалу везет, бдительность быстро притупляется. И в этом одна из причин, почему в один прекрасный день они попадают к нам в руки и удивляются, как могли так просчитаться.
Калеб покачал головой:
– Ханна Касуэлл пропала четыре года назад.
– Это лишь те, о ком мы знаем, – уточнила Кейт. – Что, если за эти три года были еще жертвы? В других городах, или девчонки с улицы, бездомные, кого не ищет полиция…
– Наш преступник, если он вообще существует, преследует жертв определенного типа, и в этом, как мне кажется, останется верен себе.
– Ну хорошо. Что, если первое преступление повергло его в состояние шока? В пользу этого говорит тщательность исполнения. Он не оставил ни малейшего следа и ушел безнаказанным. Поэтому, оправившись, решил снова рискнуть. Спустя годы, когда окончательно убедился, что ему ничего не грозит.