Когда несколько минут спустя я сажусь на место рядом с Дакотой, становится ясно, что прощение – это последнее, о чем она думает.
– Я больше не нравлюсь Дину, – невыразительным голосом говорит она мне. – И мне он тоже больше не нравится.
Я сдерживаю стон.
– Это неправда, солнышко. Вы оба по-прежнему друг другу нравитесь.
– Нет, не нравимся. Если я ему нравлюсь, тогда почему он больше не учит меня кататься на коньках? И почему он больше не помогает Робби? Он так долго был здесь!
Три недели. Но для десятилетней девочки это, наверное, кажется вечностью.
– Он злится, потому что я не захотела надевать коньки для мальчишек? – Ее нижняя губа дрожит. – Мама сказала, что это было невежливо – заставлять его покупать мне девчачьи коньки. Он поэтому ненавидит меня? Потому что заплатил деньги за коньки для девочек?
И тут она начинает плакать.
О боже. Понятия не имею, что делать в таких ситуациях. Я ей не родственница, я не ее учительница – но мне можно обнять ее? Не навлеку ли я на себя неприятностей, если обниму малышку?
Да пошло оно все! Плевать, если нельзя.
Я обнимаю ее одной рукой и крепко прижимаю к себе. Мое сердце колотится как бешеное, когда следующие двадцать минут я уверяю опечаленную малышку, что мой парень не ненавидит ее.
* * *Всю дорогу до дома Дина в голове снова и снова звучит грубый папин голос.
Я знаю таких, как он. Они не в состоянии справиться с чем-то по-настоящему серьезным: с ударами судьбы, с коренными переломами.
Он развалится на части, как дешевая палатка.
Я начинаю бояться, что папа прав. Но этого не может быть. Просто Дину сейчас очень больно. Он оплакивает друга.
У него идеальная жизнь.
Он платит другим, чтобы те решали его проблемы.
По спине ползет холодок, когда на меня нисходит озарение. Блин, а не этим ли я сейчас занимаюсь? Решаю проблемы за Дина, стараясь позаботиться о том, чтобы за ним сохранили его в место в средней школе, умоляя десятилетнюю девочку простить его за то, что он ее бросил?
Боже, как же я устала! Последние три недели все мое внимание направлено исключительно на Дина.