Я понимала, что мне грех жаловаться, но душа просилась обратно: на фронт, в отряд, туда, где я нужнее.
До Москвы я добиралась почти две недели и уже сейчас смотрела в окно поезда на московские предместья и не могла насмотреться. В вагоне было людно и накурено. В основном ехали военные, и разговоры в воздухе витали о фронтах, о вооружении, о том, что за два года войны наработался крепкий боевой опыт и вот-вот Красная армия погонит фашиста в хвост и в гриву до самого логова Гитлера.
Для нас, пассажиров состава, перелом в войне наступил на маленьком полустанке с деревянной избушкой станционной кассы.
Ко мне подошла проводница Клава и встала рядом.
— Уж сколько я этих полустанков видала за войну, и не упомнить. Сейчас-то ничего, а в сорок первом что было! Ой что было! И под обстрелами ездили, и по десять суток на запасных путях простаивали. А однажды приехали к станции: что такое? Ничего понять не можем: на всех деревьях, на дороге, на рельсах, кругом, куда ни глянь, висят простыни. Оказалось, перед нами эшелон с бельём разбомбили.
Я кивнула:
— Очень даже хорошо представляю. Лучше, чем ты думаешь.
Клава зацепила меня взглядом:
— Тебя бомбили, что ли?
— Бомбили.
— Сюда, люди, сюда! Слушайте! Слушайте! — вдруг резко разнёсся по перрону чей-то призывный крик.
Я увидела, как огоньки папирос внезапно заколыхались и двинулись по направлению к вокзалу. Проводница пружинисто спрыгнула на перрон, а я закричала ей вслед:
— Клава, а я? Помоги мне!
— Давай, только живо!
Она кое-как стянула меня со ступенек, и я поковыляла вместе со всеми, не обращая внимания на толчки резкой боли.
Центром притяжения оказался рупор ретранслятора на столбе, откуда твёрдый голос Левитана торжественно чеканил слова вечерней сводки Совинформбюро:
«…Войска Донского фронта полностью закончили ликвидацию немецко-фашистских войск, окружённых в районе Сталинграда. 2 февраля раздавлен последний очаг сопротивления противника в районе севернее Сталинграда.