На дороге осталось до 150 вражеских трупов и 5 разбитых автомашин».
Мама посмотрела на меня вопросительно.
— Мама, это про Матвея! Понимаешь, про Матвея! Я тебе о нём рассказывала. Он написал мне письмо и намекнул, что про его огневой взвод написали в сводке Совинформбюро.
— Там же не только это сообщение. Откуда ты знаешь, что именно здесь про твоего нового знакомого? Фамилия ведь не указана? — резонно возразила мама. Она снова принялась за штопку чулок, которые рвались на пятках едва ли не ежедневно.
— Пусть не указана, но я уверена!
Я ещё раз перечитала письмо, потом сводку, затем снова письмо, впечатывая в память каждую строчку, которая говорила, нет — кричала о Матвее. Я представила себе бой, где в живых осталось только трое, но они выстояли. Потом по полю сражения пройдут минёры, трофейщики и похоронная команда. Где-нибудь на краю поля появится холмик с фанерной табличкой о захоронении, в банно-прачечный батальон привезут тюки окровавленной одежды, а в тыл полетят листки похоронок.
Нет! Нельзя думать о плохом. Я посмотрела на маму.
— Мам… — От того, что я, комсомолка, собиралась предложить партийной маме, у меня потемнело в глазах. Но всё же я переборола чувство неуверенности: — Мама, давай сходим в церковь.
* * *Гончарная слобода — уголок Москвы близ речки Яузы, где издавна селились гончары и кузнецы. От работниц в нашем цеху я точно знала, что в храме Успения Пресвятой Богородицы в Гончарах идут службы, но собралась с духом не сразу, а через несколько дней после письма Матвея, прометавшись между желанием и боязнью прикоснуться к неизведанному миру с потемневшими от времени иконами и зажжёнными свечами в руках прихожан.
Мы с мамой шли по весенней Москве и любовались зеленью нежной листвы на деревьях, сквозь которую солнце проливало на мостовую потоки золотой пыли.