Увидев его, тётка Сима всплеснула руками:
— Прилетел, соколик, а уж мать-то как заждалась!
А тётка Таня, лучшая маманина подруга, нахмурилась и посмотрела на него долгим скорбным взглядом, каким смотрят на тяжело болящего. И в этом взгляде, и в том, как она подбоченилась, и в её оглушительном молчании он, как скотина в загоне, разом почуял что-то недоброе.
* * *Знакомый до трещинки деревянный барак в два этажа, отхожее место на улице, поленницы дров — казалось, что время здесь навсегда застыло в точке замерзания.
— Сынок, кровинушка! Уж как я тебя ждала, как ждала! Все глаза в окно проглядела: не идёшь ли! — Дрожащими руками она оглаживала колючие щёки сына, потом притянула к себе его голову и поцеловала в лоб. — Ты раздевайся, сынок, отдохни, — она кивнула головой в сторону кровати с грудой подушек, — а я пока на стол соберу.
Мать металась по комнате, говоря без умолку, пряча за пустыми словами самое важное, что ему хотелось знать в первую очередь.
Скинув шинель, Моторин сел на табурет — покойный отец мастерил — и стянул с ног ботинки, а потом провёл пальцами по краю сиденья, вспоминая, как отец принёс табурет в дом и гордо кивнул маме: «Принимай, работу, жена».
Отец умер от испанки. Сгорел в два дня, когда испанский грипп косил горожан направо и налево. Происходило всё молниеносно, как в жутком сне: здоровый и весёлый человек вдруг начал метаться с жаром в теле и задыхаться, а на следующий день его уже несли на погост.
— А как там моя Антонина? — спросил Моторин нарочито безразлично, хотя внутри каждая жилочка дрожала от нетерпения.
— Тонька-то? — пряча глаза, переспросила мать и как-то сразу потускнела, осунулась.
Суетливым движением мать схватила чайник, потом поставила его обратно, взяла веник и тщательно замела коврик перед дверью.
— Мам, говори, не томи, что с ней? — прикрикнул Саша. — Я ведь всё равно узнаю.
Мать кинула веник к печи и безвольно опустила руки. Он увидел, как от её пальцев вверх, под рукав тянутся ниточки синих вен.