Медведи всех мастей и размеров, какие-то непонятные розовые буклированные кролики, собаки с приклеенными сердцами на задницах.
— Смотри, какая прелесть, — снова язвлю я, тыча пальцем в особенно странного медведя, больше похожего на жертву генетического эксперимента. — Идеальный подарок для бывшей. Чтобы она каждую ночь просыпался в холодном поту.
Вадим останавливается. Я удивленно смотрю, как он отпускает мою руку и, не говоря ни слова, разворачивается, и возвращается к продавцу плюшевого апокалипсиса.
— Простите, — его голос звучит обманчиво-вежливо, — а вот этот, большой, сколько стоит?
Продавец, мужик с лицом человека, который уже давно продал душу дьяволу за партию этих медведей, оживляется.
— Этот, сэр? Отличный выбор! Всего сто пятьдесят долларов! Для такой красивой мисс, как ваша спутница…
Я давлюсь воздухом. Сравнивать меня с этим Франкенштейном — это уже тянет на тяжкое телесное.
— Тай, не смей, — шиплю я, подходя ближе. — Ты же не собираешься…
— А почему нет, Крис? — он намеренно щекочет мои нервы издевательским взглядом.
Он делает вид, что серьезно рассматривает медведей. Берет одного, потом другого. Взвешивает на руке.
— Вот этот, пожалуй, слишком большой. Стаська не оценит. А вот этот, поменьше… как думаешь, он будет хорошо смотреться на моем диване? Или лучше того, с бантом? Ты же у нас эксперт по всякой милой херне.
Я стою, как вкопанная. Он издевается. Натурально, блядь, издевается. Он же видит, чувствует, как меня коробит от всей этой показушной мишуры, от этих дурацких медведей, от этого шариков, цветов, долбаных единорогов. Как… где-то там, глубоко внутри, за семью слоями цинизма и сарказма, сидит маленькая Кристина, которая когда-то тоже мечтала о большом плюшевом медведе и принце на белом коне.
— Авдеев, не смей покупать одного из этих монстров… — начинаю я, но слова застревают в горле.
Потому что он смотрит на меня. Так, как умеет смотреть только он. Внимательно. Пронзительно. Без усилий — через все мои заборы и каменные стены, заглядывая в самую душу. Но на этот раз там ни капли насмешки. Только какое-то странное, непонятное мне тепло.