Я знаю, что это нервы, последствия панической атаки. Я помню, что у меня уже было такое раньше. Давно. После маминой смерти. И потом — когда отец впервые привел в дом мачеху.
Виктория.
Ее образ, который раньше вызывал во мне только злость и презрение, теперь отзывается тупой, ноющей болью.
Я не думала о ней все это время. Старательно вытесняла из своей памяти. Но теперь мысли о мачехе возвращаются снова и снова. Ее лицо, искаженное страхом. Ее молящие глаза, тихий, задавленный плач.
«Крис… помоги… пожалуйста…»
А я не помогла.
И это осознание — как яд. Медленный, разъедающий душу.
Я понимаю, что больше так не могу, что не вывожу, когда просыпаюсь в субботу после очередного кошмара в три часа ночи и от раскаленного чувства вины становится больно даже дышать. Очередной приступ тошноты выворачивает меня буквально до кишок. На секунду кажется, что очередной рвотный позыв просто вывернет меня наизнанку.
Это глупо и до смешного наивно, но пока я пугаю унитаз звуками глухих спазмов совершенно пустого желудка, я понимаю, что должна встретиться с Викторией.
Не для того, чтобы выяснять отношения. Не для того, чтобы обвинять.
Просто чтобы попросить прощения.
За свою трусость и молчание.
Я не знаю, простит ли она меня. Скорее всего, нет. Я даже не знаю, что буду делать дальше.
Но, кажется, пока добровольно не исторгну из себя эту правду — она будет и дальше токсить меня постоянной, теперь уже почти непрекращающейся рвотой.
Я решаю встретиться с ней лицом к лицу.
Субботний вечер просто как издевается — встречает меня серым, заплаканным небом.
Я стою на противоположной стороне улицы от галереи Виктории, прячась за кофейным киоском. Понятия не имею, здесь ли она — шансов, что субботний вечер моя одинокая мачеха проводит в работе, а не в ресторане в компании потенциального жениха, ничтожно мало. Но я просто приехала. Потому что если бы дала себе время на раздумья, то снова забралась бы под ту чертову лестницу.
Стою уже минут двадцать. Мерзну. Внутри все скручено паникой.