Похоже, эти юнцы думают, будто служба в армии – это какая-то игра.
– Вон там, сэр. – Уильямс показал на мужской туалет. – Он все еще… я не знал, нужно ли мне обрезать веревку.
– Благодарю вас, Уильямс.
На лице Фрэнка Дорриена не отражалось никаких эмоций. Генералу было за пятьдесят, седой, с прямой спиной, прирожденный солдат. Его тело было результатом целой жизни, полной безжалостной физической дисциплины, оно идеально дополняло строго контролируемый мозг.
– Свободны, можете идти.
– Сэр? – Кадет Уильямс растерянно затоптался на месте. Неужели вы действительно хотите, чтобы я ушел?
Себастьяну Уильяму совсем не хотелось снова увидеть Ахилла. Труп принца навеки запечатлелся в его памяти. Раздувшееся лицо с выпученными глазами, тело, свисавшее с балки, было похоже на чучело Гая Фокса в Ночь костров[1]. Наткнувшись на него, Уильямс перепугался до смерти. Может, по документам он и солдат, но ему еще не доводилось видеть мертвецов.
– Вы оглохли? – рявкнул Фрэнк Дорриен.
– Да… Есть, сэр.
Фрэнк Дорриен дождался, пока кадет Уильямс уйдет, а затем открыл дверь в туалет, и первое, что увидел, – это сапоги юного принца, болтавшиеся на уровне глаз перед открытой кабинкой. Уставные, черные, прекрасно начищенные. С точки зрения генерала Дорриена, образец красоты.
У каждого кадета Сандхерста должны быть такие сапоги.
Дорриен поднял глаза. Форменные брюки принца были испачканы.
Взгляд поднялся еще выше, и генерал-майор посмотрел в лицо мертвого юноши.
Принц Ахилл Константинос смотрел на него широко раскрытыми в момент смерти остекленевшими карими глазами. Застывший взгляд словно спрашивал: неужели этот мир может быть таким жестоким?
Глупый мальчишка, подумал Фрэнк Дорриен.
Сам Фрэнк был хорошо знаком с жестокостью, поэтому ничему давно не удивлялся, а вздохнул не из-за трупа, а из-за того дерьма, в которое они влипли.
Грекам это не понравится. И британскому правительству тоже.
Фрэнк Дорриен четко развернулся, спокойно отправился в свой кабинет и взял телефонную трубку.
– Это я. Боюсь, у нас возникла проблема.