Он сделал два шага вперед и поднял глаза: дребезжание исходило от стального бруса. Казалось, что он чуть подрагивает. Но это было невозможно, штурмбанфюрер сам проверял крепления.
Выяснять, в чем дело, было некогда.
Он на секунду замешкался, выбирая, кого пристрелить первым. И вдруг особь по фамилии Остапенко, сидевшая прямо перед ним, встала на ноги.
Вроде ничего особенного, но прежде такого не случалось. Это было инициативное действие – настолько невероятное, что Месснер удивился бы меньше, возникни перед ним рассвирепевший ангел с крыльями.
Двуногое вдруг вскинуло руки, сорвало брус и что было мочи врезало Месснеру по голове.
Фуражка полетела на пол. Удар был не слишком силен, и Месснер больше оторопел, чем пострадал физически. Он даже опустил пистолет, хотя и не выронил его; он отступил назад и хватал воздух ртом.
Второе двуногое тоже вскочило на ноги.
– Давай мне! – пронзительно закричало оно, обнаруживая способность к членораздельной речи.
Штурмбанфюрер вскинул оружие вновь, но брус уже находился в руках Красавчика. Соломон был не сильнее Сережки, но зато хладнокровнее. Брус опустился на руку Месснера, и пистолет выпал; второй удар по голове оказался значительно крепче первого. Месснер упал, в глазах у него потемнело, к горлу подступила тошнота.
Он попытался дотянуться до пистолета, но последний удар оборвал его связь с действительностью. Хрустнула кость, ручьем хлынула кровь, марая белоснежный воротничок.
– Гад! Гад! – только и знал, что выкрикивать, Сережка. Он исступленно топтался на месте и был вне себя, тогда как Соломон выказывал поразительную собранность и деловитость.
– Не стой столбом, кретин! Ищи ключи!
Плохо соображая своим умом, но исправно повинуясь командам товарища, Остапенко присел на корточки, запустил руки в карманы Месснера."
"– Здесь ничего нет, – пробормотал он в отчаянии.
Глаза Красавчика сузились.
– Он, сволочь, не собирался нас расковывать.
Сережка автоматически, как в полусне, протянул ему оружие.
– Натяни мне цепь! И отвернись... Хотя нет, не трогай ничего, я сам отойду и натяну...
Остапенко повиновался. Соломон нажимал на спуск, но ничего не происходило. Красавчик выругался.
– Тут же предохранитель! Как он снимается, холера?
Сережка беспомощно смотрел на него и не знал, что делать. Соломон, впрочем, и не надеялся на него.