Сам-то как?
Тот пожал плечами:
– Да хреново. Эта падаль ушибла мне мозги. Блевать тянет, и левая половина как не моя.
– Черт, ты бы хоть перевязал башку. Дай-ка я.
Мина раскрыл аптечку, быстро и ловко перевязал Торпеде голову. Кровь уже не шла, но рана зияла.
– Кольнуть тебя?
– Не надо, потерплю.
– Да ладно тебе, подставляйся.
– Не надо, я сказал. Заторможусь, нельзя. Сейчас тут начнется...
– Так ты уже тормознутый! Много от тебя от такого толку!
Подумав, Торпеда нехотя согласился, и Мина ударил его шприц-тюбиком в бедро.
– Держись, парень. Недолго осталось.
– Типун тебе на язык с твоим недолго. Я еще пожить хочу.
Мина ухмыльнулся и приложил ухо к двери. В часовне стояла мертвая тишина, не было слышно даже всхлипов. Гладилину удалось до полусмерти запугать своих узников.
...Тем временем Посейдон, когда Флинт и Ваффензее поравнялись с ним, крикнул:
– Эй, капитан! Давай решать вопрос, дети устали.
Через несколько секунд послышался голос Гладилина:
– Пускай заходит. Здесь и потолкуем.
– Нет уж, сокол. Хрен тебе. Говори так.
Капитан подумал, затем крикнул:
– Ладно, черт с вами. Герр Ваффензее! Объясните мне и моему лучшему другу Сажину, что там у вас такое в ящике? Из-за чего сыр-бор?
– Это не ящик, – презрительно отозвался немец. – Это контейнер. Я не собираюсь кричать, я буду говорить только с глаза на глаз, в часовне.
Нужно вырваться из лап спецназа – это раз.
– Только не открывайте его, не стоит, – громко добавил Ваффензее.
– Слышали, Сажин? Вам придется подчиниться воле большинства. Демократия.
– Нас тоже двое, – откликнулся Каретников.
– Не смешите меня. Вас хоть целый полк набери – все один человек. Муравейник.
– Шеф, нельзя его отпускать, – сказал Флинт.
Посейдон промолчал.
Гладилин между тем чувствовал себя все увереннее. Рассудок вернулся – если можно его ограничить последовательным мышлением.
– Сажин! Если через десять секунд Ваффензее не будет в часовне, я начну отстрел!
В ответ на это раздался плач, который вдруг резко оборвался. Пока что Гладилин выигрывал.
– Остановись, идиот! – закричал Посейдон.