— А как же конспирация? Ох, Миркин, Миркин… Борис Семенович… — с сожалением покачал он головой и добавил уже раздельно и многозначительно:
— В гомеопатию я не верю! Ясно?
Миркин дрогнул:
— О чем вы?
— О Праховой.
— При чем тут она? Безобидная старушка…
— Вчера у безобидной старушки побывал тот самый шантажист. Они долго беседовали. Как вы думаете, если у нее сейчас сделать обыск, а?
Голосом Миркин владел хорошо:
— У Праховой? Обыск? Смешно, Пал Палыч…
— Мне — нет. Потому что несколько раньше у вашей старушки побывал еще кое-кто.
Он показал лестничную фотографию барабанщика. Миркин узнал дверь с двумя замками и цепочкой, узнал и посетителя.
— Чистодел… Что его вдруг понесло?!
— Вероятно, послали выяснить обстановку.
Знаменский поднялся, снял со шкафа расторгуевские снимки.
— И вот он же — в ночь после визита к Праховой.
Миркин вцепился руками в стол:
— Мама родная!.. Мама родная!.. Что это такое?!
— Положили под товарняк. Опознали по пенсионной книжке.
Между двух стекол было заключено крошево изодранных страничек, но по случайности (которыми судьба любит намекнуть на ограниченность нашего материалистического мышления) клочок фотографии с одним глазом остался нетронутым и отчетливо совпадал с собесовской карточкой.
Знаменский шагал по кабинету за его спиной.
— Не терплю читать мораль, Борис Семенович, но он на вашей совести.
— Нет! — вскрикнул Миркин и вскочил. — Нет, нет!
— На чьей же?
— Того, кто это сделал!
— Да откуда у него совесть? А вот вы, кабы не пеклись о мнении Столешникова, выдали бы Чистодела сразу.
Миркин рывком отвернулся от стола.
— Если можно… пожалуйста. Пал Палыч… уберите это…
Знаменский убрал и молча налил ему чаю. Миркин поднял глаза — поблагодарить — и понял, что следователю его жалко. Подбородок предательски задрожал. Самому тоже стало жутко себя жалко.
— Сколько вам было, когда умерла мать, Борис Семенович?
— А?.. Пятнадцать.
— С тех пор Прахова кормила-поила, обучала уму-разуму… И вам не хотелось вырваться из-под опеки?.
— Ну почему… — вяло возразил Миркин.
— Да иначе и быть не могло. Когда вы обмолвились, что не сильно любили мать, я сначала не понял. Потом кое-что порассказали. Кое-что я довообразил. И, знаете, не позавидовал.
Миркин сжимал опустевший стакан. Сочувственно и мягко его вели к западне. Под ногами было скользко.