Но делать фотографии мы никогда не позволяли, как и распространять злые слухи или устраивать сцены. Правила просты: ты входишь, развлекаешься, но утром понедельника ты ведешь себя так, будто ничего не было.
Потому что на самом деле не происходило ничего такого, о чем следовало бы беспокоиться.
В развлекательной комнате Хантер занимался оральным сексом с Элис напротив стола для бильярда и параллельно вел с ней беседу о летних каникулах. Она подняла короткое платье и избавилась от него, едва успев отодвинуть трусики.
Оказалось, что она потеряла девственность несколько недель назад с каким-то парнем в христианском лагере и сейчас ей хотелось еще.
– Я просто хотела прийти, – заскулила она.
– Ну, тогда ты не выйдешь отсюда, пока мы не закончим.
Ее пальцы цеплялись за бильярдный стол, полуголая грудь прижалась к зеленому сукну. Хантер курил сигарету и смотрел британскую комедию «Долбанутые» на огромном экране напротив, продолжая трахать девушку.
А еще говорят, что парни не многозадачны.
Вон, который фанател от «Долбанутых», облокотился на стену, позволяя какой-то незнакомой девушке отсосать. Арабелла стояла рядом со мной в ожидании хоть каких-то действий, но я просто подпирал стену плечом в углу напротив Вона, игнорируя девушку, стоящую на коленях рядом с нами.
– Надеюсь, она укатит в другой штат, – многозначительно сказал Вон, придерживая одной рукой волосы девушки, другой копаясь в телефоне.
У него не было страниц ни в одной из социальных сетей, и он всегда был против показного позерства, прямо как я.
В любом случае, Вон сейчас говорил о Луне, так что пришла моя очередь отключиться. Я не люблю разговаривать с ним о ней.
– Ты ведь потратил много лет на это дерьмо? – сказал он, пряча телефон в задний карман джинсов.
Это дерьмо? Да пошел ты, Спенсер.
– А ты? – прорычал я сквозь сжатые челюсти.
– Я способен на чувства. – Он поднял одну бровь. – Ненависть. Ревность. Презрение. – Он посмотрел вниз на девушку, которая качала головой вперед и назад у него между ног, в его ледяных глазах застыла апатия, еще раз доказывающая, что никому нет места в его душе.