Прикладываю машинально руку к груди и произношу так искренне, насколько на это способна:
— Да, я сбежала, я… — на секунду беру спасительную паузу, чтобы перевести дыхание и подобрать более мягкое выражение, которое окончательно не «потопит» меня перед Давидом, — поступила плохо, — тяжело сглатываю плотный ком, все еще надеясь на то, что меня вновь не обвинят во всех смертных грехах. Ведь после того самого первого раза тема «слива» проекта больше никогда не поднималась ни им, ни мной. Давид проводит устало рукой по лицу и горько усмехается вслух.
— Плохо поступила? — повторяет безэмоционально и так глухо, что вдоль позвоночника бежит холодок. От его вкрадчивого голоса, я словно покрываюсь тоненькой корочкой арктического льда, чтобы через мгновение уже гореть в черном огне агатовых полыхнувших бешеной яростью глаз. — Плохо поступила, Мирьям, — это когда припарковалась на чужом месте.
Оказываюсь напротив Давида и поспешно прикладываю дрожащие пальцы к его таким по-мужски твердым горячим губам.
"— Но, я НЕ делала того, в чем ты меня обвиняешь, Давид! — перебиваю, потому что уже не в силах слышать эти страшные слова в свою сторону. — Обвинить и очернить человека в наше время сейчас ничего не стоит, — смотрю прямо, не отводя взгляд, даже несмотря на то, что голос отчаянно звенит. — А вот попытаться разобраться…
— Я пытался! Пытался, черт возьми! — Давид так резко вспыхивает, словно подожжённая солома на ветру.
— Не знаю, что наговорил тебе отец, — гордо приподнимаю подбородок. — Наверняка смешал меня с грязью, но ВСЕ это не правда.
По взгляду и молчанию Давида понимаю, что иногда молчание может быть самым тяжким обвинением. Нет, это не похоже на хлетскую пощечину. Скорее, на удар кожаной плетью, вымоченной в воде или даже в моих слезах.
— Я хочу видеть эти доказательства, — мои ноздри трепещут, будто мне не хватает кислорода, — хоть одно!
Давид смотрит из-под бровей на мою агонию, а затем, неожиданно согласившись, кивает. Запустив руку за лацкан пиджака, не сводит с меня пристального острого взгляда.