В первую секунду она испугалась: ей показалось, это кукла или оживший мертвец. Причем мертвец в приподнятом настроении, что добавляло происходящему жутковатого абсурда. А в следующую секунду Ася осознала, что на лице певца всего лишь грим. Плотный слой тонального крема, такого же, каким покрывали ее саму. Бантышев подготовился к съемке заблаговременно.
– Здравствуйте, здравствуйте, мои хорошие! – с ласковыми воркующими интонациями заговорил он. – Рад, рад, очень рад всех видеть! Тысячу лет!.. Ох, боже мой, сколько же я здесь не был! Надо чаще, чаще…
Гримершам поцеловал ручки, кого-то обнял, кого-то похлопал по плечу.
"– А где она, моя девочка? – напевно вопросил Бантышев, оглядываясь. – Где она, моя хорошая?
«Вот оно, – толкнуло Асю изнутри. – Началось».
Она робко выбралась из-за ширмы, которой загородил ее фотограф. Принужденно улыбнулась в матовое, словно гипсовое лицо. Губы не желали раздвигаться, внутри все словно свело от напряжения.
– Здравствуйте, Виктор…
Эти два слова дались ей так тяжело, словно пришлось говорить речь перед огромной аудиторией.
– Асенька!
И вот уже ручки целуют ей самой.
– Очень, очень рад! Но какая красавица, вы только посмотрите! Я счастливый человек!
Бантышев, протянув ладонь, подобно памятнику Ленина, с горделивой улыбкой указывал на Катунцеву, словно она была собственноручно выловленная им на живца форель или, может, призовая тыква, которую он вырастил на своем участке.
А ее тем временем вели к бутафорскому столу, усаживали и даже наливали что-то пенящееся в бокал. В нос шибануло запахом средства для чистки унитазов.
Организатор заранее предупредила, что отснять ужин в настоящем ресторане не успевают, придется ограничиться бутафорией и муляжами.
Главное, не отхлебнуть, забывшись, из бокала.
– Вы меня слышите?
Ася не сразу поняла, что обращаются к ней.