– Пошел вон, льстивый ублюдок!
Певец яростно принялся сдирать с себя камзол и запутался в подкладке.
– Мстительный вы, – упрекнул камердинер, помогая ему выпутаться из шелкового плена. – Как все жиробасы. Локоточек вот сюда, вот сюда… Трусы не сорвите в пылу гнева, замерзнете.
– Ты кого жирным назвал?!
– А будете налегать на гамбургеры, перестанете влезать в ваш золотой плащ.
– Убирайся!"
"– Уже ухожу. Отправляюсь прямо к вашим конкурентам. Буду им рассказывать, как на вас джинсы со стразами разошлись посреди концерта.
– Ненавижу тебя! – взвыл Грегорович.
Кутиков скромно потупился.
– Спасибо, Богдан Атанасович. Я старался!
Зеркало снова вздрогнуло, на этот раз от хохота. Освобожденный от тисков камзола певец помахал руками, энергично растер грудь и с чувством обнял камердинера.
– А ведь я еще ничего, а, Кешенька?
– Время самоутешения закончилось в десять, – флегматично заметил тот.
– Нажорный! – передразнил Богдан. – Я после него жрать хочу!
– Вы и до него жрать хотите. А у вас послезавтра гости. Вы должны быть красивый и худой.
Лицо Грегоровича омрачилось.
– Для кого стараться-то… Олеся сама вся в целлюлите. Медведкина каждый лист шпината считает. Кармелита меня упрекнет? Или, может, Вороной?
– Вы господина Джоника пригласили, – напомнил Кеша, надевая камзол на манекен.
Богдан хлопнул себя по лбу с такой силой, будто хотел прикончить напившегося комара.
– Правда, Кешенька! И с ним какая-то девица явится, кажется?
– Девица идет нагрузкой к Бантышеву. С молодым человеком в качестве сопровождения будут два охранника.
Грегорович закатил глаза.
– Господи, он все-таки идиот!
Кеша промолчал. Ни словом, ни вздохом не отозвался на замечание босса. Богдан помолчал и с некоторой даже опаской взглянул на камердинера.
– Что, не так?
Кутиков сделал сложное лицо.
Грегорович насупился, придвинул стул и сел. Даже сидя он был почти ростом с невысокого камердинера.
– Говори.
Иннокентий старательно прикрыл дверь шкафа и даже рукой помахал зачем-то в воздухе, будто отгоняя невидимую моль.