Я невольно улыбнулась, пожалев бедолагу, а когда обернулась — с удивлением заметила Хельма, идущего к лазарету. Сердце радостно подскочило, стоило только увидеть хозяина. Но тут же дрогнуло и оборвалось. Зачем ему в лазарет? Он ранен? Плохо себя чувствует? Что-то случилось с ребятами?
Одолеваемая этими, и еще десятком других тревожных вопросов я бросилась следом за ним. От волнения перехватило горло, и я не могла выдавить из себя ни звука. Хотела позвать его — и не могла, хотела крикнуть — и тишина. Только взглядом прожигала широкую спину, обтянутую темной рубашкой.
Хельм шел быстрым шагом, не оглядываясь по сторонам, а я бежала со всех ног, но все равно не успела его нагнать до того момента, как он скрылся за дверями.
Когда, взлетев по ступеням, я ворвалась внутрь — меня встретил только пустой, безлюдный холл. Джинн успел куда-то скрыться.
Я прислушалась…
Так тихо, только откуда-то издалека доносились едва различимые голоса. Туда я на направилась, крадясь на цыпочках, как мелкий воришка, вытягивая шею и тревожно вздрагивая от каждого шороха.
Миновала одну пустую палату, с заправленными койками, потом проскочила мимо закутка, где сидели два целителя и молча пили чай, аккуратно проскочила мимо еще одной палаты, в которой лежали двое пострадавших при прорыве. Они уверенно шли на поправку. И уже были так бодры, что, подвинув стул к кроватям, перекидывались в картишки.
Я шла дальше, недоумевая, куда подевался Хельм. Может, отправился к Бену?
Я понятия не имела, где располагалась комната главного целителя, поэтому просто брела по коридорам, пока не оказалась перед темной дверью, слегка приоткрытой дверью.
Почему-то во рту пересохло…Я не смогла пройти мимо. Вместо этого на цыпочках подошла еще ближе, дрожащей рукой прикоснулась к шершавой поверхности и тихонько надавила. Дверь бесшумно поддалась, открывая обзор на пару, занятую друг другом.
Марьяна, встав на цыпочки, висела на Хельме.
Так глупо я себя никогда не чувствовала. Бежала за ним, трепеща от тревоги, а он…за старое.
Я смотрела на них и снова умирала, чувствуя, как сердце только начавшее срастаться после той ночи, заново крошится на осколки.
Хельм, как всегда, был прав. Ничего не изменилось после прорыва. Жизнь действительно продолжается.