И хочу хотя бы попытаться облегчить душу, если уж мне не суждено стать счастливой.
Вертинский возвращается за руль и так же молча продолжает ехать. Меня давит эта тишина, и я несколько раз порываюсь сказать хоть что-то, но так и не решаюсь.
Он паркуется возле одной из высоток в центре минут через двадцать.
— Приехали, — глушит машину, а потом выходит.
Я выхожу тоже и иду за ним в подъезд. Не решаюсь ничего сказать и пока поднимаемся на лифте на восьмой этаж, пока входим в квартиру.
Я просто молча следую за ним.
Он же сбрасывает туфли и прямиком идёт к бару. Открывает бутылку коньяка и наливает полстакана, а потом в несколько глотков опустошает его. И только после этого поворачивается ко мне.
Я же замираю в дверях между прихожей и гостиной. Вся сжимаюсь внутри под взглядом, что быстро хмелеет.
— Я думала, ты не пьёшь, — выдавливаю, но голос не слушается.
— Не пью, — в ответ голос, насыщенный густыми тёмными нотами. — Не пил. Но в трезвую смотреть, как ты идёшь за руку с этим обсосом, я больше не могу.
— Егор… — делаю шаг навстречу, сглатываю, пытаясь промочить враз пересохшее горло. — Я… я не писала те сообщения. Родители сказали, что телефон разбился во время аварии. Они думали, так будет лучше.
— Два, блядь, года! — в соседнюю стену летит стакан и разбивается на осколки, заставляя меня всю сжаться и зажмуриться.
Понимаю, что лицо мокрое. Слёзы начинают течь помимо моей воли.
— Два года ты думала, что не нужна мне, — кажется, он тоже начинает задыхаться.
— Это не так. Я умирала без тебя! Я так хотела, чтобы ты пришёл! Почему ты не пришёл?! — тоже срываюсь на крик. — Зачем послушал эти дурацкие просьбы? Ты всегда делал по-своему. Мне было плохо, Егор! Мне нужен был мой лучший друг!
— Снова, блядь, ты со своей дружбой! — его эмоции ослепляют меня. — Я тебе не друг, Конфета, вкури ты уже это!
Резко идёт ко мне, а я интуитивно отступаю, но он настигает быстро.
— Я как подумаю, что он делал с тобой, — почти рычит. — Как представлю! Убивать хочу, понимаешь? На куски рвать.
— А ты сам разве лучше? — отталкиваю его, и он, на удивление, поддаётся. — Сколько их было за два года? Ты хоть вспомнить можешь?
Мой эмоциональный лимит максимально превышен. Я просто задыхаюсь. Мы оба виноваты и оба нет. Бросаемся горькими претензиями, хотя ни одного из нас обвинить нельзя. Такой вот парадокс.
Мне нужен воздух. Передышка.