– Вы что-нибудь слышали о делегированном синдроме Мюнхгаузена?
– Да.
– Велика ли вероятность того, что это заболевание разовьется у человека, которому несколькими годами ранее поставили диагноз «суицидальная депрессия»? Есть ли прямая связь?
Доктор Йохансен смеется:
– Утверждать такое – это все равно что говорить: «Если по утрам вы завтракаете, значит под одеждой у вас нижнее белье».
– Спасибо, доктор, – говорит Джоан. – Больше вопросов нет.
Занимая свидетельское место, Милли говорит себе, что молчала уже достаточно долго.
– Миссис Эпштейн, как часто вы видите Веру?
– По меньшей мере через день.
– А как часто вы наблюдаете общение Веры с Мэрайей?
– Так же.
– На ваш взгляд, Мэрайя – хорошая мать?
Милли улыбается, сияя от родительской гордости:
– Замечательная! Она упорно трудится, чтобы давать ребенку все возможное.
– Что Мэрайя предприняла, когда ее дочь окружила вниманием пресса?
– А что бы предприняли вы? Забрала ее из школы, прячет от камер.
– Миссис Эпштейн! Пожалуйста, отвечайте на те вопросы, которые я задаю, – твердо говорит Джоан и, прокашлявшись, очень пристально смотрит на Милли.
– Нет уж! Раз я здесь, я все скажу! Какая женщина не впадет в депрессию, если муж спит со всеми подряд у нее за спиной?! Не знаю, почему…
– Мэм! – строго произносит Ротботтэм. – Я должен просить вас взять себя в руки.
В это время Джоан с натянутой улыбкой подходит к свидетельскому месту.
– Прекратите, – произносит она сквозь зубы и отворачивается, бормоча что-то про неисправные тормоза. – Миссис Эпштейн, существует ряд причин, по которым суд может лишить одного родителя опеки над ребенком и передать ее другому. Известны ли вам эпизоды сексуального насилия над Верой со стороны Мэрайи?
– О господи! Нет, конечно!
– Она когда-нибудь била дочь?
– Даже по попе Веру не шлепнет, если та дерзит.