– Иногда я скучаю по девяностым, – мечтательно проговорил Стас, глядя на бумаги, которые принес с собой. – Писанины тогда было больше, зато мы точно знали, кто и кого замочил.
– Людей тогда тоже похищали, – напомнил Орлов.
– Но не тянули с требованием выкупа, – парировал Стас. – Ребусы не подкидывали, вот я о чем.
– А если «глухарь»? – вкрадчиво спросил Петр Николаевич.
– Не похоже, – поднял на него глаза Гуров.
– А на что тогда это похоже?
Лев Иванович вышел через задний вход, где располагалась импровизированная курилка.
С неба сыпался мелкий дождь, больше похожий на мокрую пыль. Температура воздуха прошлой ночью впервые опустилась ниже нуля. Осень все еще держалась. В народе начинали поговаривать о первом снеге. Гуров закурил и, подумав, встал ближе к стенке, таким образом оказавшись под нешироким навесом – кончик носа все равно остался под дождем, зато спина оставалась сухой.
Он тщетно ожидал утренних извинений от проспавшегося Алексея Долецкого. Он был уверен, что тот появится, но этого не произошло. Лев Иванович был рад такому положению вещей, но вчерашний разговор все-таки вспомнился. Он не осуждал Алексея. В конце концов, Гуров не был в курсе сложившейся ситуации, а вырывать что-то из контекста дело неблагодарное. С другой же стороны, какой еще может быть ситуация, если и так все ясно: Долецкий сходил налево, имея штамп в паспорте.
Гуров смотрел в тусклое серое небо, курил и вдруг вспомнил о своих чувствах. На душе мигом стало паршиво. Кольнуло даже где-то в сердце, потому что он вспомнил Викторию Сергеевну. Он еще не разобрался в ее поведении, да и в своем запутался, но уже понимал, что между ними начинается то, к чему он совершенно не готов.
Гуров выдохнул. Все, из головы вон. И мелодия телефонного вызова, прозвучавшего в кармане, быстренько вернула его в реальность. Он на Петровке, за спиной управление, на улице холодно. Пора возвращаться.