Он сидел, отодвинувшись от стола, не глядя в окно, ни о чем не думая и ничего не прикидывая, — весь план действий на сегодняшний день был давным-давно продуман, вдобавок не произошло ничего, чем стоило бы обеспокоиться. Гладко все проходило, совершенно гладко.
Тут его, по его собственному выражению, и накрыло.
Расхлябанный старый стул словно растаял, и фон Шварц, ничего подобного не ждавший от привычной мебели, полетел на пол спиной. Его многому выучили, в том числе и падать грамотно, и он, несмотря на неожиданность, сумел-таки извернуться так, чтобы не треснуться затылком, но вот той частью тела, что в приличном обществе не поминается, приложился, словно тяжелым сапогом под копчик пнули.
На миг упал совершеннейший мрак, показалось, будто сквозь тело просквозило нечто вроде ледяного вихря. Ощущения оказались почти неописуемы словами (фон Шварц честно уточнил — из-за боли и ошеломления он не в состоянии четко отделить внешние ощущения от внутренних).
Все схлынуло почти моментально — кроме боли в ушибленном месте. Фыркая и шипя сквозь зубы, фон Шварц все же достаточно быстро поднялся на ноги.
И едва не заорал благим матом.
Гостиничный номер стал другим. Абсолютно другим. Планировка и размеры остались теми же самыми, но вместо железной непритязательной койки появилась никелированная кровать с горкой подушек, вместо обшарпанного шифоньера — гораздо больший, красивый, с резьбой, вместо расшатанных стульев — мягкие полукресла.
Неизвестно, сколько бы он еще стоял, оцепенело таращась на изменившуюся обстановку, но взгляд случайно упал за окно. Занавески, опять-таки гораздо более роскошные, распахнуты, как и прежде.
Улица сохранила примерно тот же вид, дома почти не изменились — но вот детали…
Менее минуты назад в трехэтажном доме напротив располагались, судя по вывескам, советское учреждение, ведавшее прокладкой трамвайных путей, — «Главгортрамстрой» — и еще несколько контор с подобными же, резавшими даже привычное ухо путешественника по времени названиями, напоминавшими собачий лай.
Сейчас все прежние вывески исчезли, осталась одна-единственная, протянувшаяся над первым этажом во всю длину здания: «Людвиг Карлсбауэр — ювелирные работы. Поставщик двора его императорского величества».