Кто бы мог подумать, что итальянцы, к которым в его родном времени относились чуть свысока, в грядущем примутся делать столь хорошее оружие…
В руке у него была как раз итальянская «беретта» с удлиненным магазином, торчавшим из рукояти — восемнадцать патронов, как одна копеечка… Подперевши левой ладонью кисть правой руки, как учили (трудновато оказалось на первых порах переучиваться с привычного револьвера на пистолет, не сразу и привык, что никак нельзя подставить большой палец левой под отходящий затвор), Савельев методично, размеренно, словно некая машина, принялся нажимать на спусковой крючок.
Погоня ничего не успела сообразить — они так и не включили фар. Прикидывая упреждение, он стрелял и стрелял. Слышно было, как с жалобным звоном разлетается лобовое стекло идущей следом машины. Ставший тугим воздух бил в лицо, чуть ли не слезы выжимая, трепал волосы, сорвал шляпу…
Поручик стрелял. Сзади раздался душераздирающий визг и скрип, головная машина вильнула, по-прежнему озаренная алыми вспышками, вылетела на обочину.
Ага, не нравится! Вторая машина — по которой он и не выстрелил ни разу — резко сбавила скорость. Красные огни на крыше погасли, но машина не отставала, блеклый свет подфарников двигался следом, разве что на той же, что и первое время, приличной дистанции.
Ну, что же, у его еще две полные обоймы — дорого же он им дастся в случае чего.
— Гони! — прикрикнул он. — Все, что можно…
— Хоссподи! — прямо-таки взвыл водитель. — Ну что за планида моя, что за невезение!..
— Судьба, братец, судьба… — процедил сквозь зубы Савельев, уже открыто припавший к заднему стеклу.
Нет, не приближаются, выдерживают дистанцию. Пора и окрестностям справа уделить самое пристальное внимание. Ну да, тот самый березнячок… Каменный верстовой столбик с блеснувшими в свете фар бронзовыми цифрами — 10… Пора.
— На обочину, — распорядился он. — Вставай, кому говорю!
Водитель послушно выполнил приказ, плачущим голосом взмолился:
— Не губите…
— Нешто ж я зверь? — хмыкнул поручик.