"
"Сначала Брокк обрадовался: он эти храмы терпеть не может, но увидев, как подавлена дочь, понял, что для нее это удар. Ева снова попыталась расплакаться и снова тщетно; поднявшись и покачнувшись – а вот это уже по-настоящему, она пискнула: «Мне надо помолиться» и вышла из кухни. Там и Гриди уже подоспела со связкой трав в руке; увидев дочь, она замерла, а потом пошла за ней:
— Эва, что с тобой?
Брокк, выглянувший из кухни, рукой махнул:
— Оставь ее, мать, пусть поплачет.
— А что она? — растерянно спросила Гриди.
— Из храма ее выгнали. Сказали не приходить больше.
Женщина округлила глаза, а потом сжала травы так, что они, засушенные, переломились и на пол посыпались.
— Эву? — полузадушенно вымолвила она. — Нашу Эву ВЫГНАЛИ?
— Из-за меня, — покаянно произнес Брокк.
— Они что, с ума все посходили?! — вскричала Гриди и отшвырнула травяной сбор. — Нашу Эву! Выгнать! Из храма! Да она одна достойна быть там! Она там больше всех работала! Она всё знает! Всех знает! Богиня годами вела ее к жречеству! У нее особый путь!
«Вот-вот, — подумал Вайд, отлично все слышащий из кухни, — больше всех работает, всё и всех знает, годами при храме и при этом еще не жрица в свои тридцать».
— Эву и правду из храма выгнали?
— Представляешь? — возмутилась Гриди. — Мою славную девочку!
— Это я виноват, — повторил Брокк.
— Нет, не ты, — возразила горячо его жена. — Я так и знала, что нечисто в храме, что жрицы богиню не слушают.
— Делать им больше нечего, как нищих подговаривать! — фыркнул Брокк.
— Так-то могут, — внезапно поддержал Гриди Вайд. — Эва как никто достойна стать жрицей, но кому-то в храме это может не нравиться.
— Да, да! — согласилась женщина. — Я и говорю: моя девочка слишком хороша.
Брокк тоже задумался, припомнив, о чем его предупреждал Вайд. А если Эву и впрямь не просто так по голове ударили? Никто ж не знает посторонний, чего у них там в храме творится-то. А Эва, если б жрицей стала, самой благочестивой слыла бы, и ее могли бы матушкой сделать.
Нахмурившись, мужчина сказал:
— Не знаю я, чего у них там творится, но Эва в храм больше не пойдет. Пусть плачет, пусть просится – но мое слово как отца таково.