Здоровье частенько подводит ее в ответственные моменты: свой первый День знаний она пропустила, потому что сильно простудилась – коварные августовские похолодания; прямо в день защиты диплома у нее началось расстройство кишечника; когда съехалась с Владом, ее страшно прыщами обсыпало. А теперь, когда надо быть собранной и здравомыслящей и придумать легенду, от которой зависит вся ее дальнейшая жизнь, у нее отравление!
Хотя, в общем, не так уж все и плохо – тошнит скорее от голода и слабости, чем от гадости внутри; всю гадость она еще вчера извергнула.
Гриди, увидев бледную-бледную дочь, тяжело и медленно спускающуюся по крутой лестнице, руками всплеснула:
— Эва! Ты с ума сошла? Убьешься ведь!
— Не дождетесь, — пробурчала себе под нос Ева.
Мать поднялась к дочери, взяла ее под руку и помогла спуститься. Усадив девушку за стол, Гриди пощупала ее лоб, выдохнула, не почувствовав жара, и провела рукой по спутанным рыжим волосам.
— Ох, и напугала ты нас…
— Ничего страшного, — отозвалась Ева, прикидывая, чего бы поесть, чтобы снова не вывернуло. — Просто не надо было пить успокаивающий отвар на голодный желудок. Меня Оресия предупреждала, но я решила, что можно и так глотнуть.
— Говоришь, на голодный желудок нельзя было отвар пить? — задумалась Гриди.
— Конечно, — Ева подняла на нее глаза, ясные и невинные. — Я сглупила, мама, и из-за меня вам пришлось вызывать лекаря, да еще в ночь. Мне очень стыдно и… очень есть хочется.
Гриди выдохнула с облегчением: Эвочка сама спустилась, жара у нее нет, и есть хочет. Разве это не прекрасно? Она попросила дочь не вставать и сама налила ей в миску еще горячего куриного бульона да подала подсушенный вчерашний хлеб: лекарь посоветовал кормить дочь именно так в первые дни.
Ева с аппетитом принялась за бульон. После, правда, ее снова начало тошнить, но не настолько, чтобы вернуться в комнату и страдать. Гриди же, на дочь поглядывая, трещала о лекаре и его советах, о том, что первую седмицу надо бы порошок, что он им оставил, понемногу в воде разводить да пить.