Хорошее средство, умираешь мгновенно, не мучаешься, никаких побочных эффектов, очень хвалят, м-да… Я Кирюше с собой шприц подложила, а в наркотик яд подмешала. Знала, что не удержится он. Так и вышло. Я хотела рядом с ним быть в последнюю минуту, прощения, может быть, попросить… а может, и так… помолчать, пусть бы сам догадался… Но в самый ответственный момент все же не выдержала – сердце прихватило, как-никак родного сына в последний путь отправляла… Да и по плану Вера возле него должна была отираться, чтобы все подозрения на нее…
Алиса сочно всхлипнула, вытерла нос о крахмальную Верочкину салфетку и прилежно уложила руки на колени.
– Вот, собственно, и все."
"– Нет! Как же это все?! – вскинулась Вера. – Ты же ко мне вечером пришла и еще настырно так убеждала: мол, Верочка, как не стыдно, ай-яй-яй, зачем ты моего сыночка, паскуда такая, в могилу свела… И я поверила! Да, я даже себя считала виноватой! А ты… Ты просто издевалась! Головку на живот повесила, горюешь, да еще и от меня же рожу воротишь.
Шишов сморщился. Вера так отчаянно возмущалась, что в порыве гнева размазала нарисованные раны, вытерла следы от пуль, а синяки под глазами стекли вместе со слезами ярости. Вообще-то здоровее она выглядеть не стала – теперь все части ее тела были в ровных разводах.
– И правда, чего уж вы Веру из дома гнали? – посочувствовала Серафима.
– А того! – строго задергала бровями недовольная Костеренко. – Во-первых, совершенно не воздержана она на язык. Что хочет, то и бормочет! А, между прочим, только она знала, что у нас с Кирюшей проблемы. И скажи она кому, все бы решили, что гибель сына только мне на руку.
– Ой, госсыди, тайна какая! – тихонько фыркнула Верочка, кокетливо поправляя прическу.
У Костеренко чуть глаза не выскочили. Она задохнулась, потом крякнула, точно матерый селезень, и прошептала:
– Ну вот! Ну вот же! А я что вам говорила? Решили они!
– Так! – саданул по столу кулаком Шишов, и дамы примолкли.