Пока Серафима согревала красные от утреннего морозца руки под горячей водой, соседка уже успела привести себя в порядок, переодеться и даже выставить на стол нехитрое угощение – дешевенькое печеньице да простенькие карамельки.
– Меня Верой Михайловной зовут, – чинно представилась она и напыщенно сунула Серафиме руку пирожком. – Можно просто Вера, потому что я всяко-разно моложе тебя.
Серафима не спорила. Она с интересом оглядывала маленькую, уютную кухню и удивлялась – на первый взгляд Вера была легкомысленной неряхой, а ведь поди ж ты, кругом чистота и ухоженность.
– Я и говорю – зря ты сюда притащилась с этими ведрами, – шумно хлебала чай из белой пузатой чашки хозяйка. – Разве ей теперь до окон? У человека такое горе, а ты в доме грязь разведешь…
– Так примета такая есть – после покойника надо окна помыть, – пояснила Серафима. – Вот я и подумала…
– Это кто ж такую примету выдумал? – даже отставила чашку соседка. – Что ж получается – у вдовы горе, а она должна по окнам скакать, чистоту наводить? Да разве Алиске до окон? У нее и так-то… Ой, прям так жалко ее, так жалко… Муж от полена скончался, сынок гудит каждый день…
– Как это гудит?
– Да так! – обозлилась на соседского сынка Вера.
Рядом в квартире хлопнула дверь, и Серафима насторожилась.
– Ой, вы знаете, Вера… Можно я к вам попозже зайду, а? Вдруг Костеренки унесутся куда-нибудь, а мне ведь к ним.
– Ну что ж, – не обиделась соседка. – Заходи через часик. Если не побоишься.
Серафима, которая уже стояла в дверях, затормозила:
– А чего я побоюсь? Вы меня пугать будете?
– Не-а, – помотала головой хозяюшка. – Сама испугаешься. Да ты заходи, заходи, я тебе рада буду.
Серафима только дернула бровями и понеслась к соседям.
Костеренко Алиса Гавриловна была примерно ровесницей Серафимы. В тот печальный день, во всем черном, она смотрелась гораздо старше, а сейчас, в простеньком зеленом халатике, с кудрявым кукишем на голове, она совсем не выглядела пожилой дамой.
– Здравствуйте, а вы к кому? – хлопала она глазами, глядя на Серафиму.
– Я? Понимаете… А что, вам Татьяна Шишова не звонила? – растерялась Сима.