От Янки Моисеевой он мог ожидать подобной бабьей истерики, но его дочь, безразлично одинаково реагирующая на подарки, смену обстановки, мачеху и ее сына, закатила многодневную истерику с самой настоящей голодовкой и изнуряющим душу молчанием, да еще и опозорила перед ректором, которого он окучивал несколько месяцев.
– Прости, я все забываю, что ты уже и не помнишь, что дочь твоя умеет разговаривать! Когда ты видел меня последний раз? Когда говорил? Когда мы собирались семьей? Я не имею в виду тебя, Нинку и Ваську, это вы делаете каждый вечер, я про себя!
– Не перегибай палку, тебе самой все это не нужно, да вспомни, ты сама выбрала Грецию, отказавшись лететь с нами в Мексику!
– Папа, очнись! Ты выделил десять дней, чтобы поговорить со мной, а в остальные триста пятьдесят пять дней что мне делать? Это я еще не умножила на количество лет, что провела в интернате!
– Тебе никогда не нужны были душещипательные разговоры, прекрати делать из меня какого-то монстра!"
"– А ты хоть раз спросил, чего я хочу? Хватит! Хватит с меня интерната, хочешь еще на пять лет сплавить меня, да? А потом что? А-а-а-а-а…
В дверном проеме замаячила взволнованная Нина, она не знала, что делать дальше.
– Черт! – озарение пришло резким ударом головной боли.
Все встало на свои места: экстренная поездка в Москву, изнуряющие походы по университетам, бесконечные разговоры с деканами, выбор съемного жилья на длительный срок.
– Ты! – прошипела я, двигаясь в сторону мачехи. Нина вздрогнула и прошмыгнула за спину отца.
– Конечно, я! Хватит и моей загубленной жизни. Оксана!
– Она, наверное, уже и супруга для меня подобрала?
Растерянный взгляд Нины говорил сам за себя. Они разыграли партию. Сделка… Вот, кто я… Предмет, который нужно продать как можно выгоднее.