Табу

– Здесь был кофе и чай! Посуды здесь никогда не было! Мама всегда все ставила вниз, чтобы мне удобно было доставать.

– А теперь ты стал большим мальчиком, и они будут стоять здесь, – она улыбнулась и, накрутив волосы на руку, ловко связала их в гульку на макушке, затем запрыгнула на столешницу кухонного гарнитура, не прекращая внимательно меня осматривать.

– Нравится? – рявкнул, отводя ее ногу в сторону, чтобы достать из морозильной камеры лед.

– А какая теперь уж разница, выбора-то большого нет, – она пожала плечами.

 – Но не могу не признать, что дикая рубка дров, на которых ты срываешь свою злость, идёт тебе на пользу. Правда, заготовки уже закончились. Никита Сергеевич вчера ворчал, что ты последние в щепки разнес. Помогает?

– Сама попробуй.

– А мне зачем? У меня все хорошо, в рабстве никого не держу, собаками никого не охраняю, да и сплю спокойно, в отличие от тебя. Это ж ты орешь, как ненормальный, – Оксана чуть наклонилась к плите, чтобы поставить турку на огонь, отчего халат распахнулся, не выдержав напора налившейся груди.

 – Расскажешь, что снится?

– Бл… Ты специально, да?

– Что? – она распахнула глаза, чуть сморщив нос. – Что не так? Садись, завтраком тебя кормить теперь стану.

– Ты?

– Да, а что? Пришлось самовольно провозгласить себя хозяйкой этого дома.

Кошка спрыгнула со столешницы, затем накинула на себя фартук и, быстро дернув за шелковую ленточку пояса, скинула халат прямо на пол. Фартук? Я сказал фартук? Нет, черт! Это было несколько квадратиков ткани, уютно разместившихся на ее обнаженном теле.

Они лишь слегка прикрывали ее грудь, игриво царапая нежную кожу сосков. Я чувствовал, как они напрягаются, набухают, видел предательский румянец на её щеках, чувствовал жар зарождающегося возбуждения, что исходил от нее. Быстрая и еле заметная дорожка мурашек промчалась по соблазнительной выпуклости, затерявшись меж россыпи родинок.

Не прикасался к ней так давно. С того самого утра и не прикасался, когда взял её прямо на лестнице, не справившись с собственными эмоциями.

Наказывал. И себя, и её наказывал. За слабость, за бессилие, а её за недоверие, что привело ко всему этому. Смотрю и вижу, что не верит она мне. И не поверит. Никогда, как холодная фарфоровая кошка извивается, получая лишь то, что хочет именно сейчас. А как же быть мне? Жить и знать, что слиняет при любом шуме?"

"Вот и сейчас, нацепив на румяное лицо маску невинности, стала шуршать по кухне, сверкая голой задницей. Заставлял себя отвести взгляд, отвернуться, отвлечься.