Мы еще поработаем, если у вас нет на нас других видов. Наберемся терпения, соберем волю в кулек…
– Куда соберете волю? – переспросил Черкасов.
– А я что сказал? – хохотнул Пашка и отключился.
В голове варилась каша из событий и их фрагментов. Вдребезги билась логика. Человеческие лица тасовались, как карты в колоде. Алексей разгуливал по просторному кабинету, думал. Кто-то явно сходил с ума – или он, или мир вокруг него…
В вещевом мешке, с которым он прибыл в Уваров, осталась папка со значимыми уголовными делами, имевшими место в районе с осени 43‐го года.
Преступления трехгодичной давности могли перекликаться с сегодняшними.
Он спустился на первый этаж, предупредил дежурного, что вернется через час, выбрался на улицу. На этот раз он решил освоить Банный переулок, в котором находились уцелевшие общественные бани – бывшие Михайловские, и через несколько минут вышел на Базарную улицу в районе рынка.
Здесь было не людно – рабочий день в разгаре, страна трудилась. Продавцы в рядах стояли через одного. Работали государственные киоски; работники потребкооперации продавали говяжьи кости, слегка покрытые мясом. Старушки торговали первой редиской, репчатым луком. Пенсионер раскладывал на покрывале никому не нужный хлам: фонари, примусы, электрические выключатели. Алексей сбавил ход, с любопытством осматривался. Ничего подозрительного, карманные воришки сегодня не работали.
Он подошел к киоску купить папирос. Продавщица возилась, долго отсчитывала мелочь для сдачи. Он терпеливо ждал, созерцая скудный ассортимент выставленных на продажу товаров.
– Добрый день, Алексей Макарович, – прозвучал скрипучий голос. – Не скажу, что очень рад вас видеть, но обязан засвидетельствовать почтение.
Он резко повернулся. На него смотрели угрюмые глаза, принадлежащие субъекту в фуфайке и кепке.