Агафон казал, чтопы Улька жила польшом томе. А меня гонит, казал, что я оленями пахну…
Она отвернулась, смахнула набежавшую обиду рукой, повернулась уже с улыбкой:
— Уля притёт, парку кроить путет. Я тебе арамусы[6] сошью. Загбой притёт, лыжи колоть путет. Тогта томой шагать путешь. Отнако это патом путет. Тебя лечить нато. Здоровым нато пыть, хотить много и долго. Тайга любит сильных и здоровых! Тайга не люпит польных и слабых. Теперь, отнако, давай, пудем руки и ноги широм мазать.
Ченка зацепила ладонью пригоршню своей мази и так же, как вчера, стала осторожно втирать жир по обмороженным местам.
— А кто такой Загбой?
— Закбой? — удивилась женщина. — Мой отец, тет Ули.
— А где он сейчас?
— А кто знат… — равнодушно махнула Ченка рукой куда-то на стену. — Закбой, как сокжой, такой же плутня. Кажтый тень куда-то хоти.
— А давно он был здесь последний раз?
Ченка наморщила лоб, что-то вспоминая. Потом ответила:
— Не знаю, не помню. Мошет, пять дней, мошет, десять… Скоро скучать путет, приетет опять.
— И что, он так один всегда и ходит?
— Пашто один? Копель с ним, Чабой. Хороший нинакин, сополь, пелка тропит, медведя держит, сохатого слетит. Два оленя с ним. Нет, не один.
Сергей задумался, переосмысливая ее слова. Он всегда удивлялся образу жизни людей тайги. То, что для него казалось необычным, для них было понятным и естественным, потому что они жили этой жизнью и не представляли себе никакой другой.
Так же, как и вчера вечером, насыщение принесло тепло, покой, безразличие. Сергей был ещё очень слаб для продолжительного бодрствования.
— Я тайга мало хошу, — не замечая его состояния, продолжала Ченка. — Нато шкуры телай, рыпу лови, сети вяши. Уля хоти тайга, ловушки смотри. Мно-ого ловушек! Как звёзд на непе. Аскыр ловит, пелка, колонок. Тоже карошо, отнако… Эко, бое! Да ты спишь! Спи, сон приносит зторовье.