Пашто на нас сертишься? Мы не хотим принести тебе зло, в твоих покоях мы ищем своих оленей…
Охотник повёл рукой в сторону, показывая на Часки, куда пошли олени. Асылзак сжался в комок: «Ничего себе, олени! Добыли двух соболей, росомаху под самым носом злого духа, а он говорит о каких-то оленях… Наверное, сейчас Кучум пошлёт на нас суровую кару. Не пора ли бежать?» Молодого охотника останавливало от такого позорного поступка лишь спокойствие учителя, его ровный голос да невозмутимое лицо. А эвенк продолжал:
— Когта мы хоти сюта, я просил у Эскери разрешения.
Замолчал Загбой, прислушиваясь, что ответит хан Кучум. Но молчит голец, спокойствие и тишина витают над его вершинами. Лишь лёгкая муть застыла над пиками, да над сошедшей лавиной искрятся, переливаясь на солнце, радужные переливы инея. Повернулся охотник назад. Молчат и вороны на макушках кедров. Они не испугались снежной лавины, а остались сидеть на своих местах, наблюдая за людьми.
"— Проворный аскыр лови твоего слугу. Храбрый Асылзак отомстил хищному зверю, упил сополя. Закбой стреляй росомаху. Пашто ты посылаешь на нас свои проклятия? — закончил охотник и, раскинув руками, как бы случайно уронил в дыру, где была мёртвая росомаха, свою рукавицу.
Асылзак похолодел, присел на ногах: вот ещё одна неудача, Загбой потерял рукавицу.
— Ой, бое! Эко! Что я нателал? Уронил в тыру свою любимую рукавицу! Как мне теперь без неё шиви? Замёрзнут руки, — зябко подергивая плечами, он потёр ладонями, — а без рук охотнику в тайга никак незя. — И уже вполне серьёзно, обращаясь к гольцу: — Великий хан Кучум! Разреши мне тостать мою рукавицу!.
Молчит Кучум. Где-то в стороне спокойно нахохлились вороны. Подобный знак — что согласие Великого Духа на просьбу охотника. Засуетился Загбой, вытащил пальму, стал рубить снег, а сам спокойно лопочет себе под нос:
— Мы пыстро, мы чичас. Только тостанем рукавицу и уйтём, — а сам украдкой шепчет Асылзаку: — Что стоишь, как гнилой пень? Давай, копай. Нато росомаху тоставать…
Понял юноша хитрость учителя, схватил пальму.