И меня держишь, — угрюмо проговорила Пелагия, тут же вдруг подскочила к Ивану, присела подле него на корточки и, глядя прямо в глаза, взмолилась:
— Ваня! Давай уйдём в город. Будем жить, как все люди, дом купим, огород садить буду. Ты работать пойдёшь. Вечерами в гости ходить к знакомым надумаем или к себе кого позовём. А тут что? Пропадём в этой тайге, и молодость пройдёт, и жизнь…
— Погодь маленько. — Иван понизил голос до полушёпота. — Надоть ещё немного деньжат подкопить… Али золотишка. Потом можно и дело своё небольшое открыть.
— Так сколько ждать-то?
— Не знаю. Потерпи ещё, год-два. Не более. А там всё ясно будет, — пообещал Иван, а сам исподлобья глянул на жену. — А ты, пока время есть, давай дитя зачинай. Ребёнка хочу, парнишку. Чтоб такой же лиходей, как и я, был, на коне стоя мог скакать. Да на меня похож и лицом, и характером. Как то, получится?
— Не знаю, — неуверенно ответила Пелагия. — Всё от тебя зависит…
— Тако же, я стараюсь! Ночами радею.
Слушает мужа женщина, а сама не слышит. О своём думает. Проворные руки вытащили из печи пышные, золотистые булочки. Тут же смазала их сливочным маслом, переложила в кедровую бадейку, накрыла чистым полотенцем.
— Есть сейчас будешь или их дождёмся? — спонтанно спросила у Ивана.
— Дык, придут, поди уж, скоро. Вместе и сядем. Время пока есть. Пойду коням овса задам да корове сена. — И топнул по полу только что подшитым валенком.
Пустил в избу морозный воздух, хлопнул дверью. Стихая, по снегу заскрипели валенки. Пелагия ещё несколько мгновений постояла у стола, потом вдруг побежала к себе в комнату, упала на кровать, в подушки и, едва не захлёбываясь, горько заплакала. Вот так уже, возможно, сотый или даже тысячный раз она предавала свои чувства молчаливой постели, которая никогда и никому не выдаст её тайны. День за днём, после того дня, когда она переступила порог этого дома.