Бракованный? Или это тест на овуляцию?
Ещё раз рассматриваю коробку. Кручу дрожащими отчего-то пальцами. Почему я нервничаю? Знаю ведь, что результат – ошибочный.
Шумно сглатываю и смахиваю капельку пота со лба.
Ни фига это не на овуляцию.
Да нет. Какая беременность? Я за этим следила. Громов за этим следил.
Тест нерабочий.
Выкидываю его в мусорку вместе с коробкой. Прикрываю салфетками, чтобы Эмин ничего не увидел. Вряд ли он будет лазить по моей ванной, но всё же.
И сразу после этого в рекордные сроки переодеваюсь.
Пытаюсь прошмыгнуть мимо незаметно. Делаю вид, что обуваюсь, как всегда, и веду себя обычно.
Только пытаюсь уйти, как Эмин оборачивается и, отстраняя телефон от уха, нахмурившись, чеканит:
– Куда?
– Потеряла документы в кафе, – нахожу быстро отмазку. – Нашли, позвонили, чтобы забрала.
Кивает, отворачиваясь. А я выбегаю на лестничную площадку и не сразу понимаю, к кому обращается Громов:
– Такси вызови.
Ого, беспокоится обо мне! Но хорошо, что не предлагает подвезти. Иначе бы мой план не сработал."
"А так всё проходит успешно. В аптеке покупаю целых пять тестов. Разных фирм. Чтобы наверняка. Прячу их в сумку.
И домой уже возвращаюсь через пятнадцать минут.
Эмина за барной стойкой уже нет. И я, выдохнув, поднимаюсь по лестнице.
Но ощущаю на своей заднице странное жжение.
– Кафе находится на соседней улице? – мурашки от тихого – что плохо – голоса маленькими иглами рассыпаются по всей задней части тела.
Боже, Ярослава, говори уверенней! Лишь бы голос не дрогнул!
– А? – всё, на что меня хватает. Горло сдавило и зачесалось изнутри. Прокашливаюсь чисто рефлекторно.
– Быстро съездила, – кидает, стоя в дверном кухонном проёме. Подносит чашку кофе к губам и ждёт ответа.
– Ну да, быстро. Кафе недалеко, а я на такси, туда-обратно.
– Нет. Ищу подвох.
– Какой? – выгибаю озадаченно бровь.
– С трудом верится, что я спокойно живу три недели, без приключений и очередного выкрутаса с твоей стороны.
– Взрослею, – пожимаю плечами. И отворачиваюсь, продолжая подниматься на второй этаж. – И раз уж ты на кухне, разогрей мне ужин, дядя опекун.
Последние слова говорю только для поддержания образа «сучки Яры», как он меня однажды назвал.