Насчет Успенского замполиту моя фраза тоже не понравилась. При наступлении на Фастов Николай Фатеевич, по своей давнишней привычке не лезть на рожон, проявил медлительность. Оставил без поддержки наши два батальона и получил выговор от командира бригады.
Позже Хлынов объяснил, почему замполит бригады снизошел до взводного.
– Борется за чистоту рядов. А получается не очень. Работа у танкистов опасная, по струнке ходить не желают. То напьются, то морду кому набьют.
– Я тут при чем?
– Не совсем надежный элемент, – засмеялся ротный.
– Ты же хвалил замполита! Наверное, за то, что он без вопросов твое выдвижение утвердил.
– Ладно, Леха, хватит. Опять поссориться хочешь?
– Мне экипаж с тобой ссориться запретил. Опять сунешь под самоходки или в другую заваруху.
Хлынов помолчал, потом выдавил:
– Ну, виноват я, когда взвод на железке оставил.
Ротный протянул мне руку.
– Хватит, – согласился я.
Получил сразу несколько писем. От мамы, сестры, бывшего десантника Никона Бочарова, с которым осенью сорок второго рейдовали в немецком тылу. Письма шли долго и, как часто бывает, нашли адресата на переформировке.
Мама перечисляла семейные и поселковые новости. Отец работает в депо, слава богу, что не посылают в рейсы. Среди паровозных бригад, возвращающихся из поездок, бывают и раненые и погибшие, а вагоны сильно издырявлены.
Сестра Таня ждала ребенка, от мужа давно не было с фронта вестей. Он связист, скажи, Леша, опасно это или нет? Младший братишка Саня с лета работает на судостроительном заводе. В феврале исполнится семнадцать, вымахал длинный, как жердь, уже курит.
Впервые я почувствовал, что, несмотря на победы на фронте, люди в тылу настолько напряжены и устали, что уже не скрывают этого. Обычно мама присылала более веселые письма, а сейчас внутри нее будто что-то сломалось.
Письмо Никона было более умиротворенным. Он, как всегда, передавал поклоны от своей родни, сообщал, что по-прежнему находится в обозе.