– Это чтобы ты не решил, что тебя разыграли, – пояснил он, стаскивая Соловьева с кровати. – На колени, сука. Догадываешься, кто я такой? Помнишь Наташу Белову?
Вид грязного, всклокоченного, небритого Тарана был грозен. Он мог бы держать в руке не взведенный пистолет, а, скажем, маникюрные ножницы, и все равно протрезвевшего Соловьева охватил бы мистический ужас. Наверное, он чувствовал бы себя увереннее на Страшном суде, очутившись лицом к лицу со своими многочисленными жертвами. Нависший над ним человек не был жертвой.
Разумеется, Соловьев повалился на колени. Разумеется, он был готов каяться и молить о прощении. Сколько угодно. Хоть до конца своих дней. Лишь бы дней этих осталось побольше. Пусть не дней… Часов… Минут… Секунд…
Таран не захотел слушать, как и зачем Соловьев в паре с Грифоном завладели общаком, хранившимся в банке Шестипалого. Не стал он выяснять и подробности смерти Наташи. Все это было в прошлом, в далеком прошлом. Тарана интересовало только настоящее.
– Кредитки, – перебил он Соловьева. – Где они?
– В кейсе. – Последовал кивок на стенной шкаф.
– Замки с циферками?
– Цифе… Что?
– Кодовые замочки? – рявкнул Таран, начиная выходить из себя.
– Да, – закивал Соловьев. – Но я не вводил шифр. Зачем? Не сейф. Портфель отверткой вскрыть можно.
– Тащи его сюда. Бегом.
Придерживая штаны, Соловьев выполнил приказ. В его взгляде читалась готовность угождать и прислуживать. Возможно, в этом и состояло его настоящее призвание.
– Открой, – сказал Таран, легонько пнув кейс, напоминающий какую-то деталь самолета из легкого серебристого металла.
Соловьев распахнул портфель. Его челка слиплась от пота, под редкими волосами отчетливо проступила залысина.
– Карточки с сопроводительными документами сюда, – велел Таран.
Получив требуемое, он пересчитал длинные узкие конверты.
– Ты его достал? – осторожно спросил старый вор, боясь спугнуть удачу.
– Нет, – ответил Таран.
Он не привык праздновать победы раньше времени. Про кейс Шестипалый узнает утром, которое, как известно, вечера мудренее.