Если кто-то случайно проломит в драке, другой гитары в тюрьме днем с огнем не сыщешь. Здесь каждая безделушка дорого стоит.
Все, кроме человеческой жизни.
Таран услышал, как урчит его желудок, сжавшийся в предчувствии схватки. Паленый открыл рот, но лишь для того, чтобы провести языком по пересохшим губам. Его кореша тоже молчали, неподвижные, как экспонаты в музее восковых фигур. Застыли на клетчатом тряпичном поле самодельные шашки… спертый воздух загустел, как кисель… оцепенели полуобнаженные зрители в грязных трусах и мятых спортивных штанах.
– Не хочу огорчать тебя, Таран, но ты и впрямь неправильно себя ставишь в коллективе. Люди не понимают.
– Не понимают, – поддакнул Каюк голосом мультяшного шакала, увивающегося вокруг Шерхана.
Матрос, Грек и Винт наклонили головы в знак согласия. Баламут набросил на гитару одеяло и нервно засвистел сквозь щербатые зубы.
– Ладно, – продолжал Паленый, – показал себя честным пацаном, проявил характер, заработал авторитет. А дальше?
Пять пар глаз вопросительно уставились на Тарана.
– Понятия не имею, – сказал он. – Человек предполагает, а бог располагает.
– О как! – крякнул Винт.
– На бога надейся, да сам не лоханись, – изрек Грек с таким глубокомысленным видом, словно получил погоняло в честь Сократа.
Матрос криво усмехнулся, переглянувшись с Баламутом.
– Ты бога в наши разборки не впутывай, мы тут и без него разберемся. – Паленый вставил в рот сигарету, прикурил от протянутой Матросом зажигалки, неспешно выпустил дым под стол.
– Со мной? – спросил Таран беспечным тоном человека, обсуждающего что-то абсолютно его не касающееся.
Паленый вперил в него тяжелый взгляд.
– Знаешь, почему к тебе отношение особенное? Когда спортсмены боговать пытались, – продолжал он, не дождавшись ответа, – ты за воров подписался и шушеру эту из хаты заставил выломиться.