– Извините, товарищ майор, а можно их просто из пулеметов расстрелять? – вовремя вспомнил я задание майора Николаева о поиске человека с татуировкой на предплечье. После пуска термобарической ракеты на основательно прожаренном человеке татуировку будет не разобрать. – Тут есть одна деталь, которую я в эфире оглашать не хочу. Нам, короче говоря, нужно будет по окончании вашей работы внимательно осмотреть тела убитых.
Я опасался, что, если зайдет разговор о татуировках и вероятном схроне, придется говорить и о «грязной атомной бомбе».
Майор Рудаковский, кажется, о чем-то догадался и не настаивал на объяснении.
– Мне без разницы. Мой второй пилот вообще предпочитает пулемет, как более гуманное оружие. Особенно любит крупнокалиберный и автоматическую пушку. Они, на радость господам гуманистам, раненых не оставляют. Он сам по себе рыбак заядлый и говорит, что после выстрела термобарической ракетой в земле даже черви поджариваются. Это его рыбацкую душу беспокоит. Прикажу, пусть расстреливает.
– Спасибо, товарищ майор. Еще вопрос можно?
– Хоть три.
– Там есть место, где «Ми-8» сесть сможет?
– Только рядом с палатками. Там, рядом с палатками, места и для меня хватит, хотя я на посадку не рассчитываю. Короче говоря, я отстреливаю население малолюдного ущелья и возвращаюсь на базу. Там уже запрашивали, когда я вернусь. Снова куда-то погнать хотят. Не теряй меня. Можем вечером за ужином в офицерской столовой встретиться. Расскажешь мне, кстати, что в эфире сказать не можешь.
– Договорились, товарищ майор. Я попрошу в столовой, чтобы мне вас показали. А то как-то странно получается – вместе одно дело делаем, а друг друга в лицо не знаем. Конец связи…
– Конец связи…
Я прошел в кабину к пилотам «Ми-8», где пришлось громко кричать, соперничая со звуком вращающихся лопастей. Пока лопасти раскручиваются, они всегда сильно шумят и хлопают. В воздухе совсем другое дело. Может быть, потом просто привыкаешь…
Я едва-едва связки себе не порвал.