К исповеди анжуйский рыцарь готовился на совесть: надел бархатную куртку, тонкую рубашку, нацепил все кольца, какие у него были, и вдобавок побрызгал на себя какой-то вонявшей мускусом водой, от которой Мадленка начала немилосердно чихать. Чихая, она натянула на анжуйца сверкающие сапоги, после чего Филибер зачем-то покрутился перед зеркалом, которое пришлось держать опять же ей, взбил рукою вьющиеся мелким бесом волосы и удалился.
Исповедь длилась, очевидно, довольно долго, ибо в замок Лягушонок вернулся только под утро и с чрезвычайно довольной физиономией.
— Ну что, исповедовался? — спросила, зевая, Мадленка."
"— Целых восемь раз! — гордо ответил рыцарь. Мадленка открыла рот, прикидывая, сколько же это надо нагрешить, чтобы так долго исповедоваться, и так и не отыскав ответа на этот вопрос, рассказала о случившемся брату Киприану. Хронист, который обычно никогда не улыбался, выслушав Мадленку, хохотал до колик, а нахохотавшись, объяснил, что на их языке «исповедоваться» — значит сходить к женщине или, проще говоря, навестить любовницу.
— Любой рыцарь желает этого всей душой, — серьезно отвечал Киприан, — но, ты знаешь, юноша: душа летит на крыльях к небесам, а телу никогда за ним не угнаться.
Мадленка нехотя приняла это объяснение, но по зрелом размышлении решила, что хронист все же прав: например, когда очень хочется кушать, ясно, что этого требует бренное тело, а не бессмертная душа, и глупо было бы не есть вовсе на том только основании, что душе этого не нужно.
Все или почти все крестоносцы время от времени ходили «на исповедь», но, очевидно, храбрый анжуец обладал в этом смысле отменным аппетитом, ибо вскоре он, войдя во вкус, повадился каяться каждый день, а то и по два раза на дню, причем всякий раз норовил заглянуть к разным исповедницам.