— И зря, — отрезал синеглазый и, не удостоив взглядом Мадленку, скрылся в другую дверь.
— Он всегда был такой бешеный? — проворчала Мадленка, потирая бок, который болел ужасно.
— Он-то? — Филибер подумал, удивленно вскинув брови. — Нет. После плена он сильно изменился. Ты не представляешь, там с ним обращались хуже, чем с рабом.
«Так ему и надо», — подумала Мадленка мстительно."
"Однако Филибер не оставил своей идеи во что бы то ни стало помирить ее с Боэмундом и ближе к полудню потащил упирающуюся Мадленку к нему.
— Боэмунд, — начал Филибер, — я привел его, чтобы вы…
— Цербер — это неинтересно, — заметила Мадленка, искоса поглядывая на синеглазого, — не то что лес самоубийц.
Боэмунд посмотрел на нее с отвращением, с треском захлопнул «Комедию» мессера Данте Алигьери, за свои поэтические достоинства прозванную «Божественной», и довольно сухо осведомился у своего приятеля, какого дьявола ему от него, Боэмунда, понадобилось.
— Мишель сказал мне, — отважно соврал Лягушонок, — что хочет просить у тебя прощения за вчерашнее.
— Я его уже простил, — огрызнулся крестоносцы. — Что еще?
У Филибера глаза полезли на лоб.
— Ты хочешь сказать, что не держишь на него зла? — спросил он осторожно, словно не вполне доверял собственным словам.
— Именно, — подтвердил Боэмунд иронически. Филибер хлопнул себя руками по ляжкам и недоуменно воззрился на Мадленку. Та только плечами пожала.
— Я не понимаю, — пробормотал анжуец сокрушенно. — Как, по-твоему, он это искренне?
— Конечно, нет, — заявила Мадленка, поглядев крестоносцу в лицо, — так у него глаза серо-голубые, а когда он врет или ему больно, они совсем бирюзовые, а зеленые — это когда злится, а… Уай!
Боэмунд сорвался с места, схватил тяжелый серебряный кубок и что было сил запустил им в Мадленку.
— С меня хватит, — объявил Боэмунд. — Убери его отсюда!
Филибер схватил «Мишеля» за руку и, пока крестоносец не передумал, выволок его за дверь.