Мадленке почему-то верилось, что ее лжетезка не сумеет устоять перед соблазном посетить такое торжество, к которому один кузнец Даниил отчеканил две сотни серебряных кубков. На кухне, где Мадленка уже побывала, вовсю кипела работа, и огромный, как гора, с пузом, которое одно было весом с человека, повар Амбросий надрывал глотку, гонял подручных, смешивал, пробовал, раздавал тумаки, воздевал свои лапищи с толстыми, как сардельки, пальцами и одобрительно кряхтел, когда дело шло на лад, и богохульствовал, когда оно не ладилось.
Служанки сбились с ног, выполняя поручения капризных польских красавиц; и у Мадленки защемило в груди, когда она подумала, что и она могла бы быть среди приглашенных в одежде, более подобающей ее природе, чем эти обноски, и, как знать, — — может быть, даже сам князь Доминик удостоил бы ее танца.
— Опять это рыжее чучело здесь! Чего тебе надобно, мальчик?
Никогда еще человека не низвергали с небес на землю столь бесцеремонным образом. Мадленка вздрогнула и широко раскрытыми глазами посмотрела на княгиню Гизелу, только что вышедшую из своих покоев.
"Да все лучшие люди на земле были рыжими, потому что из вялых блондинов и угрюмых брюнетов никогда не выходит ничего путного, а рыжий — самый яркий, самый солнечный, самый веселый цвет. Ее, Мадленки, дедушка был рыжий, а он был самым мудрым человеком, которого она знала; мало того, и король Ричард Львиное Сердце, образец рыцаря, о котором она читала в какой-то книжке, тоже был рыжий, а это что-нибудь да значит.