Она не закрывала лицо, не пыталась спрятаться, просто скулила. Тонко, надрывно… возбуждающе. В свете полной луны не видно было ее сморщенного лица, костлявого тела. Она корчилась у его ног, точно такая, как тогда, когда он плакал у себя под одеялом и мечтал ее убить или изнасиловать. И он опять не сдержался. И не собирался сдерживаться. У него были сотни женщин, но ни одна не рождала такого яростного сплава вседозволенности, мести, садистского удовлетворения. Врач-гинеколог мог поставить себе сексуально-психиатрический диагноз.
Потом он отбросил ее, она продолжала скулить, значит, жива. Петр встал, застегнулся, вышел в прихожую и вырубил свет в квартире. Свет ей не нужен.
На площадке Петр понял, что ему сейчас не стоит садиться за руль. Он вошел в другую квартиру, этажом выше, сразу прошел к бару в гостиной и пил виски из горла, пока бутылка не опустела. Потом, не раздеваясь, упал на диван, свернулся, как привык в детстве, и провалился в сон, после которого человеку становится ясен смысл ада.
Он посмотрел на пустую бутылку виски. Надо было оставить ровно глоток, больше нельзя. Но там не было ни капли. Пришлось открыть бутылку коньяка, чтобы немного поправить настроение. С чем у Петра было все в порядке, так это с чувством меры в отношении алкоголя. Запой ему не грозил. Он выпил немного коньяка, прошел в ванную, душ не стал принимать. Просто умылся, почистил зубы, стараясь не смотреть на себя в зеркало. Он боялся увидеть там не свое лицо, а лицо мальчика, которого он всю жизнь пытается в себе задавить.