Утром дома ей даже не захотелось подкраситься, чтобы ничего не испортить. Так глубоко и томно смотрели глаза, такими чувственными и выразительными были губы. Это осталось, несмотря на бледность. Волшебный след страстной ночи, который делает женское лицо таким, каким она сама хотела бы его видеть. Лара умылась горячей водой, порозовела, подержала под струей руки: пальцы, сжавшие с силой руль, когда она выворачивала в забор, казались негнущимися до сих пор.
В большой гостиной она задумчиво и внимательно осмотрела чужую комнату, которая ни одной деталью не казалась ей чужой.
– Ты не в ужасе? – спросил, подходя к ней, Алексей. Он уже поставил на журнальный столик у кожаного дивана поднос с двумя высокими кружками с дымящимся, ароматным глинтвейном.
– О чем ты? Мне очень нравится. Как будто я уже здесь бывала. Как говорит моя бабушка, «здесь живет хороший домовенок», которого нет в моей коммуналке.
– Там есть ты, и это все решает. А вообще у тебя очень здорово и стильно. Это квартира моих родителей и моя, само собой.
– А где родители?
– Мы купили маленький домик в Финляндии на берегу залива. У мамы очень тяжелая форма астмы, в Москве она просто не могла дышать. Давай, залезай на диван, я тебя укрою, выпей глинтвейн, пока он не остыл.
Лара села на диван, сняла сапоги, подтянула к себе мягкие подушки, Алексей укутал ее теплым пледом, она глотнула чудесный напиток, который сразу согрел ее кровь.
– Ты дважды меня спасла, – сказал он.
– Ты меня благодаришь? – спросила Лара.
– Нет. Я просто «любуюсь тобой, как мадонной Рафаэлевой».
– Я очень люблю эту песню Высоцкого. – Лара вздохнула полно и счастливо.
– Хочешь, включу?
– Да.
Потом они долго целовались, оттягивали главные разговоры и близость, после которой начнется расставание. Вдруг в холле что-то упало.