Арне испускает долгий выдох, превращающийся во вздох. Выпрямляется, потирает щеку, словно проверяет, нужно ли ему побриться.
– Он мог быть очень… как это слово. Дог…
– Догматичным?
– Да. Непреклонным.
Мы с минуту сидим в тишине, оба погруженные в свои мысли. Я хватаюсь за возможность продолжить разговор, обнаруживая, что очень не хочу, чтобы он уходил.
– У тебя есть догадки, почему Алекс тогда столько наговорил в прачечной? Насчет того, что Жан-Люка убили.
Арне добавляет еще бурбона к остаткам своего горячего шоколада и делает глоток.
– Они были очень близки. Жан-Люк будто заменил ему отца. Его смерть тяжело ударила по Алексу.
– Да, похоже, она выбила его на шестерку.
– На шестерку? – хмурится Арне.
– Извини, это разговорное выражение, из крикета. Это означает, что ты выбыл из игры, полностью сокрушен.
– Понимаю. Да, выбила его на шестерку…
– Можешь представить себе причину, по которой кто-то желал бы смерти Жан-Люку?
– Нет, не могу, – уголки его губ опускаются.
– Нет.
– Когда они вернулись, у них ушло несколько дней на возвращение от расщелины. Алекс заявил, что кто-то украл компьютер и дневник Жан-Люка из его комнаты.
– Наверняка никто бы не стал воровать вещи погибшего? – я ошеломленно вскидываю брови. – В любом случае, как Алекс узнал, что они пропали?
– Я предполагаю, он проверил комнату Жан-Люка, прежде чем они опустошили ее.
Я еще сильнее хмурюсь. Ноутбук понятно, но дневник доктора? Зачем он кому-то?
– В общем, Алекс был очень этим расстроен. Настаивал, чтобы Сандрин провела расследование.
– Она это сделала?
– Да, но не особенно старательно. У нее было других достаточно задач – она пыталась найти доктора на замену и справлялась с последствиями несчастного случая. Из того, что я слышал, она пришла к выводу, что их забрал кто-то из летней команды.
Может, и нет, думаю я, гадая, стоит ли упоминать кражу из моей комнаты. Но это невозможно. Я не смогу рассказать Арне, не признаваясь, что было украдено.
– Алекса это не устроило, – продолжает Арне. – Он потребовал от нее сообщить об этом в АСН, но она отказалась.
Я вспоминаю резкую манеру Сандрин. Ее холодность. За этим кроется усталость и, подозреваю, едва сдерживаемая тревога.