– Если солдатики прячут Безвуглого, им проще делать это за городской чертой, где меньше офицеров.
Лыков начал загибать пальцы:
– Всех под одну гребенку, не только русских или военных. Трактиры, чайные, ночлежные дома, бордели и духаны. Вокзал. Гостиницы и меблированные комнаты. Постоялые и заезжие дворы, караван-сараи. Известные полиции притоны. Скупщики краденого, ломбарды, лица, занимающиеся сводничеством. Места стоянки рабочих и рекомендательные конторы для найма. Поднадзорные за преступления. Высланные и подвергнутые взысканиям в административном порядке.
– Так это всех тулухчи придется общупать, – прервал коллежского советника Гайдуков.
– Водовозов? Обязательно, – сказал питерец и продолжил: – Далее профессиональные нищие и лица, имеющие судимость. Всех пощупать!
– А нищих зачем? – удивился полицмейстер.
– Осведомленные, вот зачем.
– Тысяча рублей? – не поверил Ковалев. – А где я ее возьму?
– Я дам.
– Мстительный вы человек, Алексей Николаевич…
– Это ему за мою коленку. И за глаз Парамона Ивановича.
– Тыща! – мечтательно произнес околоточный.
– Притащите – деньги ваши, – подтвердил свои слова коллежский советник.
Но с агентурой сразу не задалось. Вечером на Норийском подъеме у дома Майсурадзе нашли покойника с колотой раной в груди. А утром в Нахаловке, в карьере, где добывали камень и землю для мощения улиц, – второго. Снитко загрустил. На вопрос коллежского советника он ответил:
– Первый-то был просто вор, казнили по подозрению. А второй – мой освед.
– Безвуглый его вычислил?
– Похоже на то. Быстро сообразил, скотина. Теперь никто слова не скажет, урок получили.
И действительно, после двух убийств все как воды в рот набрали.
Не дал ничего и допрос есаула. Гайдуков избил его до полусмерти, без всякой жалости. Мерзавкин мочился кровью и впадал в забытье, но атамана не выдал.
Поиски шли неделю. Жулики всех мастей начали разбегаться из города. Полиция не успокаивалась.