Даже вытершегося насухо, его все равно лихорадит, как при гриппе. Он уже как-то попадал под похожий ливень: так же шел под свистящим ветром; буря так же швыряла его из стороны в сторону и роняла на колени. Мама тогда бегала по дому в поисках бинтов и спирта, а он жмурился от боли и дышал ртом, боясь неаккуратным вздохом повредить сломанный нос. Из глубин воспоминаний, точно разрушительный левиафан, возникает картина, как тяжелый ботинок бьет Мурата в живот, втаптывает его лицо в землю.
Мурат зло сплевывает в раковину.
До слез тянет курить, но пачка сигарет в джинсах разбухла от воды, и попросить не у кого. Толик, зожник до мозга костей, опять начнет гундеть.
Внезапно за дверью раздается приглушенный грохот.
– Мурат! – Толя надрывается из комнаты под сбитый мамин кашель. – Ты где там, потерялся?
Мама стоит на карачках, цепляясь рукой за угол кровати.
– Мур… Мурат. – Она с трудом выговаривает имя. – Ты… как здесь?
– Здесь, я здесь. – Его голос нарочито спокойный. Он хочет верить, что у него найдутся силы успокоить мать, но сам едва-едва держится.
Толик уже толчет в ложке очередную таблетку. Мама отрицательно качает головой, дав волю слезам. За столько раз она уже перестала верить в подобные слова. В прошлый раз Мурат на протяжении двух часов как заведенный говорил ей одно и то же, пока скорая пересекала обвалившуюся переправу. Толик протягивает ложку, и Мурат трясущейся рукой помогает маме запить горький порошок.
– Где… Милана? – спрашивает она, с трудом проглатывая лекарство.
Мурат невольно стопорится. Сестра. Он не видел ее в доме, когда заходил, не видел ни в комнате, ни на кухне, ни в коридоре. Он даже не думал о ней до этого момента. Толя, будто чувствует его стыд, сжимает плечо крепкой ладонью и отвечает за него:
– Она наверху.
– Наверху, – повторяет Мурат, чувствуя облегчение. Толя умеет подгадывать момент.