Несколько секунд Белый остро смотрел мне в глаза – буравил взглядом, тиран подозрительный, затем отвернулся к окну и смущенно крякнул. И показалось мне, что глаза у него слегка увлажнились – самую малость. Выдержав паузу, бригадир отрывисто бросил:
– Ну, хрен с тобой. Езжай. Ежели нарисуешься – сам и ответишь, меня не приплетай. А то до СИЗО не доживешь, прямо в ИВС[9] тебя и похоронят. Усек?!
– Усек, – я благодарственно прослезился и часто покивал головой.
В тот же вечер Вовка посадил меня на скорый поезд и, вручив ритуальную жареную курицу (постаралась дочь бригадира) с коньяком, туманно намекнул на необходимость соблюдать конспирацию – наверно, Белый его настропалил. Очень не-. двусмысленно послав своего кореша на детородный орган, я облобызался с ним, будто отправлялся в последний путь, – и погрузился в купе СВ, где уже читал газету какой-то массивный пенсионер в огромных черепаховых очках, остро благоухающий хвойной эссенцией для ванн и мятными каплями.
"В Константинов я прибыл спустя сутки с небольшим и без особых приключений – как и обещал бригадиру. Разумеется, можно было обернуться гораздо быстрее, прибегнув к услугам Аэрофлота, но я еще не был готов к тому, чтобы невозмутимо прошествовать через металлоискатель и пройти походкой пеликана два десятка шагов под перекрестьем изучающих взглядов линейных ментов, дежурящих в аэропорту.
В процессе путешествия у меня, как и у других пассажиров, проверяли документы – не потому, что искали кого-то конкретно, а из-за какой-то сволочи, взорвавшей последний вагон прошедшего перед нами пассажирского поезда.
Родной Константинов меня не обрадовал.