Лучше брошу учебу, чем позволю себе продаться.
– Я не верю в правительственные гранты, – ответила я.
– Почему?
Рассказала все, что говорил отец. Священник вздохнул и закатил глаза:"
"– Сколько стоит лечение твоего зуба?
– Тысячу четыреста долларов, – ответила я. – Я найду деньги.
– Церковь заплатит, – спокойно произнес священник. – У меня есть дискреционный фонд.
– Это деньги церкви.
Священник воздел руки к небу. Мы сидели молча. Потом он открыл ящик стола и достал чековую книжку. Я посмотрела на чек. Это был его личный счет.
– Я не позволю тебе бросить учебу из-за этого, – сказал он.
Я взяла чек. Соблазн был очень велик: боль в челюсти буквально сводила с ума. Я держала чек десять секунд. А потом вернула священнику.
Я стала работать в кафетерии кампуса, заворачивала бургеры и накладывала мороженое. С трудом сводила концы с концами, не вовремя оплачивала счета и занимала деньги у Робин. Дважды в месяц на мой счет капали несколько сотен долларов, они расходились в считаные минуты.
Однако у меня оставались другие счета, и я решила продать свою единственную ценность – коня Бада. Я позвонила Шону и спросила, сколько могу за него получить. Шон ответил, что конь не чистокровный и стоит недорого, но я могу послать его на аукцион для забоя, как делает дед.
– Постарайся сначала поискать покупателя.
Через несколько недель он прислал мне чек на несколько сотен долларов. Я позвонила и спросила, кому он продал Бада. Шон пробормотал что-то невнятное о каком-то парне, который заехал к нам из Туле, совершенно случайно.
В том семестре я была нелюбознательной студенткой. Любознательность – это для тех, кому не приходится думать о финансах. Мой же разум был полностью поглощен тривиальными заботами: сколько денег на моем счету, кому и сколько я должна, есть ли у меня хоть что-то, что можно продать за десять-двадцать долларов.
После зарплаты в декабре на моем счету осталось лишь шестьдесят долларов. 7 января нужно было заплатить сто десять долларов за квартиру.