Он мог держать ложку, зажав ее между загнутым вверх указательным и согнувшимся вниз безымянным пальцем, но есть ему было трудно. И все же я не переставала удивляться тому, какие чудеса удалось сотворить маме с ее мазью из окопника и лобелии. Это поражало всех. Когда мама сумела залечить отцовские ожоги, ее мазь стали называть Чудесной Мазью.
Во время первого ужина после моего возвращения отец говорил о взрыве как о милости Господней.
– Это было благословение, – сказал он. – Чудо. Бог продлил мою жизнь и послал мне великое призвание.
Я смотрела, как он безуспешно пытается удержать нож, чтобы разрезать мясо.
– Мне никогда не грозила никакая опасность, – твердил отец. – Я вам докажу. Как только я смогу пройти через двор, я возьмусь за резак и сниму очередной бак.
На следующее утро, когда я спустилась к завтраку, вокруг отца собралась группа женщин. Они слушали, приглушенно переговариваясь, и блестящими глазами смотрели на отца, рассказывающего о божественных видениях, явившихся ему, когда он находился между жизнью и смертью.
Все утро я наблюдала за женщинами и удивлялась той перемене, какую чудо, произошедшее с моим отцом, совершило в них. Прежде женщины, работавшие у моей матери, относились к ней спокойно, задавали ей вопросы относительно работы. Теперь их тон стал мягким и восхищенным. Произошедшая трагедия заставила их соперничать за симпатию моей матери и отца.
"История чудесного спасения отца стала мифом творения: ее пересказывали снова и снова. Услышав единожды, ее хотели слушать вновь. В доме не было минуты, чтобы кто-то не рассказывал о свершившемся чуде, и зачастую рассказы эти были весьма неточными. Я слышала, как мама говорила собравшимся женщинам, что у отца были ожоги третьей степени шестидесяти пяти процентов верхней части тела.
Впервые в жизни мои родители стали единым целым. Мама больше не оспаривала слов отца, когда он выходил из комнаты. Она перестала даже тихо высказывать собственное мнение.