Ученица. Предать, чтобы обрести себя

Я чувствовала, что за мной наблюдают, словно само здание понимало: меня не должно здесь быть.

Впервые я встретилась с ним через несколько дней. Я ждала в приемной. Потом появился худой мужчина со связкой тяжелых ключей. Он открыл деревянную дверь в каменной стене. Я последовала за ним по винтовой лестнице в часовую башню, где находился его кабинет – светлая комната с очень простой обстановкой: деревянный стол и два кресла.

Садясь, я слышала, как кровь стучит в ушах. Профессору Стейнбергу было за семьдесят, но я не назвала бы его стариком.

Он был очень гибким, во взгляде читалась жизненная сила и энергия. Говорил он размеренно и спокойно.

– Я профессор Стейнберг, – представился он. – Что бы вы хотели почитать?

Я что-то пробормотала об историографии. Решила изучать не историю, а историков. Думаю, мой интерес был вызван чувством несостоятельности, возникшим после того, как я узнала о холокосте и движении за гражданские права. Я поняла, что знания человека о прошлом всегда будут ограничены тем, что говорят ему другие.

Знала, каково это – расставаться с заблуждением, заблуждением глобального масштаба, отказ от которого полностью меняет мир. Теперь я хотела понять, как великие хранители истории осознавали собственное невежество и ограниченность знаний. Мне казалось, что если я смогу принять, что их труды – не абсолют, а результат сложного процесса изучения и пересмотра, то мне удастся примириться с тем фактом, что история, какой она существует в представлении большинства людей, совсем не похожа на ту, которой меня учили. Отец мог ошибаться – и великие историки Карлейль и Маколей тоже могли ошибаться. Но из пепла их споров я смогу возродить мир, в котором буду жить. Поняв, что земля вовсе не земля, я надеялась научиться стоять на ней.

Впрочем, я сомневалась, что мне удалось объяснить это профессору. Когда я замолчала, профессор Стейнберг посмотрел на меня и спросил:

– Расскажите мне о своем образовании. Где вы ходили в школу?

Мне сразу стало трудно дышать.

– Я выросла в Айдахо, – выдавила я.

– И там вы ходили в школу?

Теперь я понимаю, что кто-то мог рассказать профессору Стейнбергу обо мне, наверное, доктор Керри. А может быть, он почувствовал, что я пытаюсь уклониться от его вопроса, и ему стало любопытно. Как бы то ни было, он не отстал от меня, пока я не призналась, что никогда не ходила в школу.

– Роскошно! – сказал он, улыбаясь. – Я словно оказался в пьесе «Пигмалион» Бернарда Шоу.