— Он псих, у него с головой не в порядке, Сергей Федорович! Дед Мазай постучал его ладонью в грудь:
— Если бы тебе довелось такое пережить, что он пережил… Врагу не пожелаешь. А это у него — второй провал.
Он вошел в зал, затворил за собой дверь и прислонился к ней спиной. Кархан сидел на корточках возле стены с воздетой и прикованной к трубе рукой. Пережатая металлом кисть отекла и посинела. Он медленно повернул голову на стук двери и замер.
— Аллах акбар, Кархан, — негромко вымолвил генерал, приближаясь к нему вразвалку.
Кархан распрямился, взгляд был мутный, утомленный — в самом деле надломлен. Дед Мазай вставил ключ, освободил из «браслета» руку, и она безвольно упала вниз.
— Я поверил в твою смерть, — трудно ворочая языком, проговорил Кархан. — На похоронах был…
— Не тебе же одному позволено воскресать. Вот и я воскрес.
Бывший «грушник» потер отекшую руку, болезненно поморщился: у него было нормальное состояние полной подавленности, обычно следующее за приступом буйства.
— Пришел спросить, где твоя дочь?
— Не спросить, Кархан. Взять свою дочь.
— Надеешься, что отдам?
— Отдашь, — выдохнул генерал. — И плохо, что не сделал этого сам, когда поверил в мою смерть. Но если я теперь пришел — ты отдашь.
Он снова сел на корточки у стены — то ли зэковская, то ли восточная поза, обнял себя за плечи.
— Думаешь, если переиграл меня, значит, раздавил? Не-ет… Я ведь снова встану.
— У тебя мозги, кажется, и в России начали разжижаться. Не только от жаркого климата.
Кархан посмотрел на него снизу вверх — во взгляде его в самом деле было что-то от варана…"
"— Ты со мной ничего не сделаешь, генерал. Сегодня я под твоей подошвой, но победа моя. В этом и есть фокус восточной психологии. Ты мне не можешь причинить вреда. Бить — я боли не боюсь.