Марита промывала ее струёй, цепляла ноготками и выдергивала нитки, ржавчину и снова промывала, экономно расходуя «антисептик».
— И откуда у тебя берется, — проворчал он, слушая шипящую возле уха струю.
— Долго терпела, тебя стеснялась, — прибалтийский акцент ее как бы выхолаживал слова, делал их бесчувственными, невыразительными.
Глеб чуть не выматерился. Мир превращался в дурдом — другого определения невозможно было подыскать, — если женщины не моргнув глазом хладнокровно стреляли в мужчин, но при этом стеснялись писать в их присутствии.
Старинный способ обработки и обеззараживания ран мочой был почти забыт, знали его врачи да те, кто проходил специальную школу выживания. Как и где научилась Марита снайперскому искусству, было известно и не вызывало вопросов. Любители спорта давно привыкли к зрелищу — стреляющей женщине. Но не хотелось верить, что эта молодая совсем женщина, кроме спортивной подготовки, имела еще другую — профессионального воина, училась, как убивать и как выживать.
"Закончив обработку раны, Марита смыла кровь со спины, груди и живота, почему-то теперь не стесняясь, будто этот выстрел в упор был последним ее выстрелом, разбившим некую мораль, условности и барьеры, разделявшие двух человек — мужчину и женщину, охотника и добычу, стрелка и жертву.
— Где ты этому научилась? — спросил Глеб.
— Чему? Перевязывать?
— Нет…
Она догадалась, и в голосе ее послышалось тепло от воспоминаний.
— Так делал мой дедушка. Он жил на хуторе, я приезжала к нему маленькая. Однажды чужие собаки порвали наших овец. И дедушка их лечил.
Марита замолчала, как бы спохватившись о неуместной откровенности. Глеб больше ни о чем не спрашивал, и они сидели в полной тишине минут десять. Над головой отдаленно прошумел грузовик. Глеб оторвал полоску рубероида, поджег его и проверил, куда тянет дым: из теплокамеры, где была спрятана последняя винтовка Мариты, было два хода. Дым тянуло в оба.
— Куда пойдем? — спросил он.
— Эти трубы идут в школу, — указала Марита. — Там был выход в бойлерную.